Что-то остается - Кузнецова Ярослава - Страница 25

Я отошел к печке, подбросил дровишек. «Девочки» чуток побубнили:

— Что произошло?

— Потом расскажу.

— Ладно, Летта. Пошли, что ли?

— Пошли.

И быстренько распрощались. Причем обнаружилось, что аристократочка стыдится не только переполошившихся из-за нее товарок, но и собутыльника вчерашнего. Ну-ну. Может, впрок пойдет, э?

Удерживать их я не собирался. Куда больше, чем выяснение их отношений, в котором я вообще был — никаким боком, интересовал меня сейчас парень. Не нравилось мне его лицо. Не нравился остановившийся взгляд, направленный в потолок. Не нравился.

Я подошел и сел на пол возле кровати.

— Ты не хочешь жить, — сказал я. То есть, я сказал: — Оар тайрео ире.

«Смерти жаждешь ты». На Старом языке.

Он молчал. Зачем подтверждать — или, тем паче, опровергать — очевидное? Он — молчал.

— Было то же и со мною, — сказал я. — Кровь на руках моих. Кровь побратима.

Он повернул голову. Глазищи черные — бездонными колодцами, брови дрогнули — боги, как ты похож на него, парень! Одно лицо…

— Он пошел со мной. Я хотел… доказать доблесть свою. Семье. И — женщине. А он, Лерг… Лерган было имя его… Он пошел со мной…

«Никаких разговоров. Спина к спине, Ирги. Все пополам, и слава тоже».

Подмигивает, гордо встряхивает головой. И — собственная гордость, и радость самодовольная — во чего у меня есть…

Боги, боги…

— Я хотел сделать то, что не удалось другим. Смерти одного человека хотел я…

Чтобы эдак небрежно улыбнуться, когда пойдет шепоток:

«— Вы знаете, судья Ардароно…

— Да, представьте себе. Какой ужас, верно?..»

— Но он оказался хитрее, тот человек…

Я хотел лезть первым. Но Лерг заявил: «У Тана есть Дигмар. У тебя буду — я.»

И все — так не всерьез, понарошку… Вот мы, два храбрых чертополоховых куста, сейчас исполним приговор, вынесенный не нами, и Семья Таунор окажется должна Семье Эуло, и кое-кто из Тауноров…

И «драконий коготь» впивается в щель между камнями кладки, и Лерг поднимается первым, и вот мы уже на стене, и готовимся спускаться…

И — гротескный силуэт в окне, сгусток мрака, ночной кошмар — и свист дротика — смерти, моей смерти — и Лерг — отталкивает, заслоняет, принимает мою смерть в себя…

«Уходим.»

Он пока не чувствует боли…

Мы спускаемся со стены обратно — бесславно, глупо, бездарно, никому не рассказать, нечем хвастаться — и еще не знаем, ни он, ни я, что дротик…

— Я подставил его под удар. Ради гордыни своей. И я убил его.

(Если бы мне не хватило решимости, если бы я подумал, чем может кончиться идиотская моя затея, пошел бы посоветоваться, хоть с тем же Даулом, в конце концов — все было бы по-другому, и не пришлось бы Эгверу потом ломать дверь, и резать веревку, и обдирать кулаки… И, может быть, сейчас я занимался совсем другими делами, а не сидел бы здесь, выпрашивая непонятно что у этого чужого парня…)

Поглядел в черные глаза, готовый к обычному Лерговскому:

«Ты-то тут при чем? Не считай себя центром мироздания, Ирги.»

Но стангрев кадакарский ничего мне не сказал.

— Лицо твое увидев… Подумал я — боги знак шлют…

Он кивнул. Может быть, дескать. Свой брат — язычник. С язычником куда проще, чем с этими… последователями Альберена.

И я решился.

— Друг… Жизнь твоя и смерть — твои счеты с Вышними. Только… Если можешь…

Некрасиво, Иргиаро. Подленько. Каким боком парень в твоих счетах с богами?..

— Если уйдешь ты сейчас… Лерга снова не станет. Дай мне отвыкнуть… Отвыкнуть, что ты есть — он… Если можешь.

Молчание.

Правильно. Все правильно. Какое дело ему до тебя, такенаун?..

На плечо неуклюже легла забинтованная рука. Голос — спокойный, глуховатый:

— Ваа. Эниоау аре.

Ладно. Подожду.

Подождет уходить?

— Спасибо, друг, — сказал я. — Ноал, эрт стангрев.

— Станг-рев, а-ае? — приподнялись брови.

— Ну, ваши. Инн рауэ.

— Хеи, — отрубил он. — Хеи станг-рев. Энн рауэ айт — аблисен. Аре ау — аблис.

Ну, вот. Хоть доставай из тайника бумажки да записывай. Впрочем, и так не забуду. Аблис… Аблис, аблис… Что-то знакомое…

— А я вот… Аре ау, то есть… Тил. Ирги. Ирги эйн анн ойтэ.

Мало ли, вдруг вчера не запомнил. Пили еще потом…

Парень нахмурился отчего-то. И я вдруг понял, что свое «ойтэ» он мне называть не собирается. Недостоин, значит. Ладно тебе. Человек расчет отложил ради тебя, болвана…

— Давай — за знакомство? Э-э… Эатг арварановка, а?

Притащил из заначки бутылку. Последняя — пора к Эрбу смотаться… Налил в кружки, сгреб со стола остатки хлеба и сыра.

— Вот. Рен. Держи, то есть.

— Риан, — поправил он.

Слабо улыбнулся, взял кружку.

Чокнулись. Выпили, я сунул в рот кусок сыра.

Парень вдруг позеленел аж, прижал руку к горлу и отвернулся.

— Что такое? Что случилось, эй?

Он, сморщившись, подвигал челюстями.

Тошнит смотреть, как я жую? Черт, они что, совсем ничего не жуют?

Выяснилось — да. «Аунэйн» для них — кровь сосать, «атгэйн» — из чашки. Молоко там, арварановку вот… А челюстями — это такенаунен делают. Плоть перетирают. Трупоеды потому что. Вот оно как. И деваться бедняге некуда — тошнит его даже от запаха готовящейся трупоедской жратвы… Радушный хозяин, нечего сказать!

Ладно. Больше не повторится, друг аблис. Мы — того, хоша и тупые тилы, да кой-чего все же кумекаем. Соорудим себе трупоедский бивуачок — кострище, готовить будем тамочки, а трупоедствовать — да хоть в сенях.

Он поглядел на меня и снова вздохнул. Слышит. Слышит, чертяка. И неприятно ему от жалости моей. А кому от нее приятно-то? Сейчас. Козявка кусучая, в лоб хошь?

Чуть улыбнулся. То-то.

Вскинул голову, точно прислушиваясь. И почти тотчас же Редда тихо рыкнула.

Кто-то идет.

И — стук в дверь. И — голос Ольда Зануды:

— Сыч. А Сыч. Выдь-ка.

— Че те, паря? — я подошел к двери.

Открыл.

— Че надыть? — высунулся.

И получил по маковке.

И даже испугаться не успел.

Альсарена Треверра

— Вот расскажу Розе, чем вы с Сычом сегодня ночью занимались — она тебя никогда больше в библиотеку не пустит.

— Да ты мне просто завидуешь, — пробормотала я.

Несмотря на интенсивное лечение, меня еще немного мутило.

— Изнемогаю от зависти, — фыркнула Летта.

— Так что дальше-то было? — спросила Ильдир.

— Да, собственно, все. Отогрели мы его, напоили альсатрой.

— Сами приняли, — вставила Летта.

— Переволновались мы! Еще бы чуть-чуть — и замерз бы парень. Сыч за него очень переживает. Сыч — тил, и явно перегружен найларскими предрассудками. Закон гостеприимства, то, се…

— Никакие это не предрассудки, — обиделась Иль.

Она ведь у нас инга, бывшая язычница.

— Извини, — поправилась я, — Конечно, не предрассудки. Древние мудрые обычаи. Сыч считает стангрева гостем, а гость у найларов — чуть ли не родня. Да и вообще, мне кажется, устал Сыч от одиночества, вот и трясется над парнем, как над дитем собственным.

— Женился бы, раз устал от одиночества.

— Да кто за него пойдет, за тила-то косматого? Чужак все-таки.

— Я бы пошла, — сказала Ильдир.

Мы с Леттисой уставились на нее.

— Вот и иди, — фыркнула Летта, — Самое милое дело. Обед варить, портянки стирать. Детишки, опять же…

— Да что ты на меня нападаешь-то?

— Я нападаю?

— Тише, девочки. Летта, Иль, успокойтесь.

— А что она гадости говорит?

— Никакие не гадости. Милое дело, говорю. Как раз для тебя.

— Что вы спорите? Сыча делите? Фигушки вам. Мне он самой нравится.