Что-то остается - Кузнецова Ярослава - Страница 32

Стук в дверь. Ун бафкнул, Редда же и не пошевелилась. Альсарена, сталбыть. Зачисленная в «почти свои». Я пошел встречать.

— Добрый день, мальчики.

— О, кто пожаловал. Ну, как Кайд? Жив?

Она поглядела удивленно, потом фыркнула:

— Что с ним сделается. Мы поговорили. По-свойски.

Интересно, чего она ему сказала? Или рожу все ж таки разодрала? Настроена наша барышня вчера была прямо скажем — весьма и весьма решительно.

— Ну-ну, — усмехнулся я. — Чайку будешь? Тока вскипел.

Но Альсарена уже ворковала вокруг моего Стуро, мешая лиранат и найлерт:

— Да ты здорово высокий, Мотылек! Смотри-ка, уже на ногах! Как чувствуешь себя сегодня?

— Хорошо, — парень чуть улыбнулся, кивнул на меня: — И он — тоже.

— Пришел срок… — начала Альса, замялась: — Э-э… Как бы это сказать… Короче, я намерена снять швы, — и посмотрела на меня — переводи, дескать.

Стуро тоже посмотрел на меня.

Легко сказать — переводи…

— М-м… Жилы, — нашел я, — Чужие жилы — в тебе.

А как еще? Раны зашили — жилами. Теперь надо вытащить…

— Чужие жилы держали раны. Чтобы здоровье вернулось. Здоровье вернулось. Теперь надо вынуть.

— Зачем? — парнишка отступил на шаг — одна нога в чуне, вторая босая. Он, видно, представил, как из него вытянут все жилы, потом отберут те, которые чужие…

— Спокойно, — Альсарена взяла Стуро за руку, — Ты напугал его, Сыч. Нить, Мотылек. Нить, связующая… скрепляющая раны. Надо убрать. Иди сюда.

Парень вспомнил, что он — не трус, и храбро отправился с нашей барышней в закуток.

— Ложись. Сними это. Сейчас…

А все равно нить ее — из жилы.

Из закутка доносилось:

— Вот так. Та-ак. Молодец. Очень хорошо. Отлично зажило! — это мне, — Впервые вижу, чтобы так быстро все зарастало. Просто удивительно, — и снова — Стуро: — Ногу. Нет, это… согни. Еще раз. Отлично. Сейчас будет немножко больно…

Лекарь ты наш. Дорвалась до пациента.

— Терпи. Терпи… Храбрый мальчик. Смелый мальчик. Сильный мальчик. Можешь открыть глаза.

Ишь, воркует над Мотылечком. Еще бы — редкостный случай быстрого заживления.

— Я не буду забинтовывать, — крикнула Альсарена, — Пусть подышит, — вышла, улыбаясь — на щеках ямочки, — Такой пациент — сплошное удовольствие. Заживает, как на… э-э…

— Как на собаке, — я взял чайник.

— Как на собаке, — согласилась наша барышня, выбросила зажатые в кулачке нитки в печь. — Послушай, я вчера забыла свою папку. То есть, не вчера, а позавчера. Где бы она могла быть?

Папку. Ну да, конечно. Вчера не до папки было.

— Енто, что ль? — Сыч-охотник кивнул владелице на ее имущество, прислоненное к стене.

— Ага, — Альсарена принялась копаться в бумажках.

— Я, того, — забубнил Сыч-охотник, — Тут листик валялся. На столе, сталбыть.

— Какой листик?

— Ну, такой же вот. Где енти… Ну, чего он балакал, ты калякала. Я его тудыть сунул. Чтоб — того. Не попортился.

Альсарена извлекла листочек, тот самый, закапанный:

— Спасибо, — продолжила изыскания, смущенно бормоча: — И зачем я только угольный карандаш взяла?.. — подняла голову от бумажек, — Погоди, здесь же не все.

— Че было, — покачал башкой Сыч-охотник, — Один лежал, туточки.

Альсарена поднесла к моему лицу лист, дописанный до конца, даже кусочек слова «страх» не поместился. А ты с похмелья не заметил. Дурак.

— Я помню, — Альсарена зажмурилась: — Трупоеды… Пожирают плоть… собратьев своих… Вы — неправильные трупоеды…

А вроде такая косая была — ишь, что-то все же отложилось…

— Трупоеды не пожирают плоть собратьев своих, — встряло вылезшее из закутка «сплошное удовольствие», — Трупоеды убивают собратьев своих. Но — не пожирают. Я знаю.

— Да-да, — отмахнулась Альса, дескать, никто тебя не обвиняет, повернулась ко мне, — Слушай, ты сам это записывал! — для верности ткнула пальцем в мою сторону.

— Че? — Сыч-охотник возбужденно поскреб в косматых патлах.

— Ты сам это записывал, — повторила Альсарена уже не так уверенно.

— Ага. Записывал, сталбыть. Ну да, — хмыкнул, покрутил башкой, — Две бутыли, то есть. Полторы — мои, а полушка — твоя, подруга.

— Какие бутыли? Какая полушка? Что ты мне голову морочишь? Сыч, или как там тебя зовут по-настоящему?

Много как зовут, барышня ты моя.

— Две бутыли — арварановки, — с готовностью пояснил Сыч-охотник, — А с непривычки — спасибо, я тута на ентой… на дуели не дрался. С сундуком, к примеру. Э?

— Чего? — хлопала глазами бедная девочка.

— Пить надыть меньше, вот че я те скажу, барышня, — отрубил Сыч-охотник, уселся за стол, уцепил свою чашку. Надулся, сталбыть. А как тут не надуться — черт знает в чем подозревают…

— Любезный рыцарь, — на найлерте произнесла Альсарена, — Негодование ваше неуместно.

Сыч-охотник вытаращился на нее, как давеча — Стуро в ответ на «славного отрока, ибо желание есть…» и так далее.

А козявочка, не понимая, что происходит, но чуя, что все отнюдь не в порядке, всунулся:

— Я… Я — причина сему?

Чему «сему», дурачок? Тоже мне, пуп земли…

— Нет. Спать иди.

Он похлопал пушистыми, длинными, как у девушки, ресницами, потом кивнул:

— Хорошо, — и смылся в закуток.

Наша аристократическая барышня уперла руки в боки, но вместо базарных выражений, коих я ожидал, изрекла, опять же — на найлерте:

— С какой целью приказано ему удалиться? Днем не спят.

— Я сплю, — поддержал побратима Стуро.

— Ты молчи, — огрызнулась Альсарена, — Благородный рыцарь, сей вопрос — к вам.

Вопрос, вопрос… Шла бы ты со своими вопросами…

Сыч-охотник вздохнул.

— Неча ему тута. Швы тока сняли. Отдыхает пущай.

— Что ж ты, мил друг, — перешла на лиранат Альса, — разучился на старом найлерте разговаривать?

— Язык сей — не для склок, — сказал я и добавил на лиранате: — И парень, кстати, тоже. Чай-то будешь?

— Спасибо, — буркнула Альсарена, села напротив, взяла чашку. Обиженно проговорила: — Что это за балаган, Сыч? Сам же знаешь, что старый найлерт невозможно выучить, не умея читать и писать. Мертвый это язык, никто на нем не говорит.

— Говорят, — буркнул Сыч-охотник, — При храмах. И еще — в Каор Энене.

Традиции хранят не только аристократы. А здесь, в Альдамаре, старый найлерт очень удобен — никто не поймет из посторонних. Близнецы вон вообще неграмотны, да и Даул Рык с грехом пополам подпись свою нацарапает, а старый найлерт выучили, хоть, кстати, и не родной язык…

— И ты хочешь сказать, что к храму допускают неуча? — не сдавалась Альсарена.

— Попервоначалу каждый — неуч, — фыркнул Сыч-охотник, — Одно и умеет — пеленки пачкать.

При храме, между прочим, насколько я знаю, сперва обучают именно говорить. Запоминать тексты, не записывая. А грамоте — уже потом. Лет с шести…

— Откуда ты знаешь старый найлерт?

— Учили, вот и знаю, — и еще кое-чего знаю, чему учили — ох, и много знаю! — Че те надыть-то от меня?

— Листочек с записями!

Обида, обида. Не надо быть аблисом, чтобы понять. Сыч-охотник нахмурился.

— Сталбыть, заныкал Сыч чужое добро? Что ж, — мы тоже обидимся, — Коли спер — спрятал где-нито. Ищи, барышня.

— Ты тему-то не переводи. Бог с ним, с листочком, — напор ее куда-то подевался. Улетучился напор… — Не нужны мне твои тайны, — усмехнулась, — охотник. Только, если уж взялся морочить голову, — поднялась, — так делай это последовательно.

Поглядел я в лицо ей и понял, что Сыч-охотник выиграл, что не пристанет она больше с листочками этими распроклятыми и с найлертом старым…

(Фыркнуть, или хмыкнуть — дескать, не разбери-поймешь, чего барышня марантина крутит, чего ей, барышне, надыть-то? — и продолжать существовать спокойно, отработанно, привычно, черт побери…)

Но тот, кто вылез из-под плиты и вольготно во мне расположился, сказал:

— А я всегда непоследователен. Наверное, это моя беда.