Что-то остается - Кузнецова Ярослава - Страница 40

Альсарена Треверра

Этот чертов двуручный меч! Он снился мне всю ночь напролет. Узкий, длинный, с колючей, прихотливо перевитой гардой. Словно спутанный куст чертополоха выбросил вдруг тонкий и прямой побег, но не цветок, а, скорее, шип. И металл, из которого это жуткое чудо сотворено — ирейское «черное зеркало».

Мне не раз приходилось наблюдать диковинки из страны огнепоклонников. «Черное зеркало» в их числе — особая редкость, а уж денег стоит совсем бешеных. Откуда подобная вещь у человека, называющего себя Сычом? Что за загадка? Почему он молчит? И зачем… Стоп, Альса. Хватит. Не торопи события. В конце концов все само прояснится. А не прояснится… ну и Бог с ним. Каждый имеет право на тайны. И на личную жизнь в том числе. Пф. Интересно, что мне скажут любимые мои родственники, когда я заявлюсь домой с подобными идеями?

Дверь была распахнута настежь. На истоптанном снегу у порога валялся мусор — обрывки ремней и веревок, измочаленные тряпки, щепки и козьи катышки. Что-то шуршало и двигалось в сенях.

— Сыч, эй! Доброе утро!

В дверях, пригнувшись, возник Мотылек. Он щурился, прикрывая глаза ладонью.

— Здравствуй… э-э… здравствуй.

Я подошла.

— Уборка? Это хорошо. Сейчас помогу. А где Сыч?

— Ушел. Гулять. С Белой Звездочкой.

— С кем?

— С Белой Звездочкой. С козой. Он сказал, что… э-э… Она хочет есть. Что она поищет себе пищу в лесу. Что он поищет вместе с ней. Ветки, кора… мхи… как это? Вечнозеленые. Под снегом.

Мотылек дернул плечом и улыбнулся. Я заставила себя не пялиться на клыки. Я посмотрела в сторону леса, куда удалились Сыч и коза в поисках вечнозеленых мхов. Много нового узнаю я о себе, когда они вернутся.

— А я решил, э-э… навести порядок, — продолжал Мотылек, — Тут немножко грязно. Белая Звездочка немножко попортила вещи. Она хотела есть. Она испугалась. Чужой дом… ночью почти не спала, — Мотылек смущенно помялся и добавил, понизив голос: — Сыч… немножко рассердился.

Ага. Надеюсь, он немножко не свернул козе шею в ближайших кустах.

— Я принесла корм, Мотылек.

— Корм?

— Еду для козы. Вот, видишь?

Показала ему холщовый мешочек, полученный сегодня утром от Титы-скотницы. Тита, несмотря на все мои уверения, беспокоилась о судьбе любимицы. Как-никак, Беляночку назначили утолять вампирский голод, вечером домой не вернули — есть над чем задуматься, а?

Мотылек схватил мешочек с кормом.

— Хорошо. Да, хорошо. Я боюсь, в лесу очень мало… вечнозеленого.

— Я помогу тебе убраться. Только папку в дом отнесу.

Да, коза, судя по всему, тут основательно похозяйничала. Что-то погрызла, что-то порвала, что-то испачкала.

Как-то неловко получилось с этой козой. Но не могла же я ее притащить к Омеле? И так сложностей приключилось больше чем достаточно. У околицы меня встретила Мелисса и увязалась чуть ли не до самого Бессмарага, рассказывая про отекающие ноги, одышку и боли в пояснице. Слава Богу, ее забрал возвращающийся из монастыря на своей тележке Нерег Дятел. Переждав, пока они отъедут, я двинулась следом, но долго еще скрывалась по кустам и огородам, пока наконец у Омелы во дворе не столкнулась с Норвом, которому надоело ждать и он, злой как черт, уже собрался уходить.

Потом мы как-то умудрились прослушать звон к вечерней молитве, вследствие чего я опоздала не только к молитве, но и к закрытию ворот. От объяснений с Вербой (а, может, и с самой Этардой) меня спас ключик от потайной дверцы. Потом мне пришлось выслушивать упреки Ильдир и едкие замечания Леттисы, а утром получать нагоняй от Титы, уже оплакавшей и похоронившей свою обожаемую Беляночку. Теперь означенная Беляночка превратила дом человека, называющего себя Сычом-охотником, в хлев, и в этом тоже виновата я.

В темных сенях шаркал метлой Мотылек. Я положила на стол свою сумку и двинулась на помощь.

— Давай мне метлу, Мотылек. А сам возьми лопату и собери мусор на какую-нибудь тряпку. Потом вынесем со двора. Это что? А, снегоступы… были. Погоди их выбрасывать, пусть Сыч взглянет, может, что-то можно поправить.

Снегоступы были сплетены из ивовых прутьев, и Беляночка, Белая Звездочка, очень славно их обработала. Кроме того, она объела кожаные крепления у лыж и изрядно попортила веревочную сеть. Не считая всяких мелочей, вроде порванной в клочья одежды и изжеванных пушных шкурок, годных теперь только на прихватки для кастрюль.

Мы с Мотыльком собрали мусор в распоротый мешок и вынесли в расщелину за домом, куда и сбрасывались всякие отходы. Потом аккуратист Мотылек принялся махать метлой по снегу перед крыльцом, уничтожая следы осквернения. Я же, не придумав, чем бы еще можно было помочь, просто присела на ступеньку.

Высокий, болезненно худой парнишка, еще почти подросток, в нелепой, кое-как подвязанной одежке, в ингских чуньках на босу ногу… ах ты, Боже мой, с голыми ногами — на холодищу такую! В тонких руках — палка метлы, да и руки у него, как жердочки, и сам он похож на метлу — связка прутиков, скрепленных лозой, одежда болтается, как на пугале, крылья эти…

Их плотность, тяжесть, их металлический блеск, казалось, подавляют, пригибают и без того сутулую фигурку. Будто легендарный герой, таскавший на спине дверь собственного дома — этот мальчик заколдован, обречен таскать за плечами громоздкую конструкцию, тяжкий ворох костей и плоти, все эти копья, лезвия, этот собранный складками вороненый металл — захватывающую дух возможность полета.

Он оперся на метлу, взглянул исподлобья — мол, чего таращишься, трупоедица, крыльев не видала? Не видала, Мотылек.

Из-за плеча его лихо торчала рейка-шина. Этарда говорила, скоро можно будет снять. Снять надоевший лубок, и тогда…

— Мотылек.

— Да?

— Пожалуйста, раскрой крыло. То, здоровое. Покажи, пожалуйста.

— Зачем?

— Это трудно?

Он нахмурился, тряхнул головой. Сильно отросшие волосы, как многохвостая плеть, хлестнули холодный воздух.

— Ауара, — прошипел он. — Пропасть…

Шелохнулся неудобный груз за его плечами, испугав меня странным, нечеловеческим движением — что же это шевелится, когда обе руки опущены, в правой эта метла дурацкая, в левой — пусто? Нелепо дернулась рейка, а из-за другого плеча вдруг вымахнула, мгновенно развернувшись, изогнутая парусом, гремящая на ветру угольно-черная плоскость — и разделила надвое серое небо в пролысинах голубизны, серые, словно пеплом осыпанные, горы и дальний лес, и ближний лес, и весь мир — рассекла, перечеркнула вибрирующая легкая черная диагональ.

Потом диагональ переломилась, превратилась в треугольник, а треугольник тяжело и неловко лег на узкую спину Мотылька. Все. Представление окончено.

Мотылек замер, нахмурив брови, прислушался. Потом вдруг двинулся быстрым шагом через двор, волоча за собой метлу. Навстречу ему из-за деревьев уже выходил Сыч с козой на веревочке. Сыч был мрачен. Сыч вообще-то всегда выглядит мрачно и нелюдимо, но сегодня он чуть ли не дымился от ярости. Тем невиннее смотрелась рядом с ним грациозная беленькая коза с точеной мордочкой и аккуратными копытцами. Впечатление портили только шальные драконьи глаза.

Сыч что-то буркнул подбежавшему Мотыльку, вручил ему веревочку. Откуда-то появились собаки и принялись наворачивать круги. Я встала, поздоровалась.

— Доброго утречка, барышня, — неодобрительно отозвался Сыч, — Заждались мы тебя, сталбыть. Благодарствуем, что объявилась.

— Она принесла еды для Звездочки, — встал на мою защиту Мотылек.

Он поглаживал козу, ероша шерсть, почесывая между рогами. Беляночка игриво его толкала.

— Я накормлю ее.

— Только, пожалуйста, не в доме.

Мотылек вынес из сеней рогожу и мешочек с кормом и удалился вместе с козой за угол.

— Не сердись на меня, Сыч. Я сегодня ее заберу.

Он хмыкнул в усы. Я сказала:

— Прежде, чем давать кров такому существу, как стангрев, ты мог бы и подумать, как собираешься его обеспечивать. Впрочем, я получила согласие от начальства водить козу взад-вперед.