Что-то остается - Кузнецова Ярослава - Страница 55

Мотылек покачал головой.

— Я не понимаю, что ты говоришь. Но ты… жалеешь о чем-то. Ты недовольна? Собой?

— Еще как. Знаешь, есть такая вещь — любопытство. Иногда оно заставляет делать глупости.

Мотылек усмехнулся:

— Любопытство — не вещь.

— Верно. В руки не возьмешь, прочь не выбросишь. Как ты думаешь, стоит попросить у Ирги прощения?

Мотылек словно на стену натолкнулся.

— У… Ирги?

— Да, у Ирги.

— У Ирги… — он потрогал зашитую губу, — Если у Ирги… Тогда — стоит.

— Пойдем, — я резко повернула обратно.

Мотылек поймал меня за плечо.

— Нет. Не сейчас. Погоди.

— Чего ждать-то?

Пальцы его соскользнули по рукаву и сжали мою ладонь.

— Погоди. Дай время. Ему. И себе. Успокойся.

— Я спокойна.

— Нет. Еще нет. Поднимемся туда, к соснам. Там красиво. Видно долину, деревню. И твой дом.

— Мой дом? Бессмараг?

— Да.

Ладонь его оказалась узкой, твердой, удивительно горячей. Мне было приятно это прикосновение. Мы шли, держась за руки, как дети. Я оглянулась: цепочка Мотыльковых следов по всей длине перечеркнута косыми штрихами — это задевали снег концы сложенных крыл.

— Когда ты ушла вчера, он… Ирги… Он думал. И беспокоился. Я не спрашивал, но… Знаешь, очень трудно объяснить… Он верит тебе. И — боится… Боится? Опасается, да. Опасается, что ты… как сказать? Подойдешь слишком близко, так?

— Но от тебя-то он ничего не скрывает.

— Я — другой. Я — совсем другой. Я — один. И я… ничего не знаю. Правда. Он мало говорил. Не скрывал, нет. Просто я… Это сложно. Сложно для меня. Непонятно. Я могу… обойтись без этого.

И ты, Альса, можешь прекрасно без этого обойтись. Любопытство, как известно, кошку сгубило. Кошку, н-да-а… К черту кошек!

Я решительно полезла по склону вверх. Здесь было гораздо больше проталин, покрытых седой прошлогодней травой. В пазухах камней виднелся сочно-зеленый мох и перезимовавшие листики брусники. Наверху, среди редких сосен свободно гулял ветер.

Долина Трав открылась, как большая чаша. Из-под наших ног ступенями уходили вниз хвойные леса, кольцом окружая прижавшуюся к самому дну деревню. От деревни разбегались две охряные полосы, две дороги. Одна — мимо нас, на юг, к Голове Алхари, вторая пересекала долину и зигзагом поднималась к противоположному склону. Там, на коленях Большого Копья, расположился Бессмараг — светло-серые стены, шпиль колоколенки, длинная, утыканная трубами, крыша больницы.

Как все близко. А Мотыльку — пару раз махнуть крыльями — и уже на той стороне. Внизу шевелились человечки. От монастыря катила двухколесная тележка — кто-то из сестер спешил к больному. Кузница Кайда, на самом краю деревни стояла открытая, вокуг толпились люди. Люди толпились и у Эрбова трактира. Сюда, к нам не долетало ни звука. Шумел только ветер, перебрасывая у нас над головами вороха хвои, да вороны орали, одурев от солнца.

Трупоедское поселение. Как странно. Я словно бы не имела к нему никакого отношения. Так аблис смотрит со своей верхотуры, с легким интересом и отчуждением: трупоеды. Суетятся. Бегают туда-сюда.

Я взглянула на Мотылька. Он улыбнулся, сверкнув сахарными клыками. Жмурясь от сияния, махнул рукой:

— Вон там… на дороге. Около домов… Там — дети… Что они делают?

— Строят снежную крепость.

— Дом из снега? Зачем?

— Это игрушечный дом. Потом они разделятся — часть будет защищать дом, а часть — брать его приступом. Они играют в войну.

— В войну? Играют?

— Ну да!

Он нахмурился озадаченно.

— Война — это… когда трупоеды… люди… убивают друг друга. Везде огонь… а потом вокруг — обломки. И мертвецы…

Что за чистоплюйство! Тоже мне, великий гуманист… Я отскочила.

— Сейчас покажу тебе, как трупоеды убивают друг друга!

Захватила побольше снегу и запустила в Мотылька. Снежок попал ему в плечо, разбился, осыпал котту малюсенькими хрусталиками.

— На, получай!

Полетел второй снежок. Мотылек уклонился.

— Вот тебе! Вот тебе!

Я мазала безбожно. Мотылек присел, собрал горсть снега и кинул не целясь. Я шарахнулась — кое-как слепленный снежок шваркнул меня прямо в грудь, разбрызгался кляксой.

— Ах, так?!

Зачерпнула обеими руками, обеими и кинула. Не докинула. В ответ — целый фонтан.

Я нырнула за куст можжевельника, проваливаясь по щиколотку, добежала до обломка скалы, затаилась.

Шлеп! Комок снега врезался в камень у самого моего носа. Присев на корточки, я скатала новый снаряд.

Сейчас выгляну и залеплю ему… Я подалась вперед — мимо тотчас просвистел белый шарик. Ага! Я высунулась, метнула.

— Ура! Ты убит! Ты убит!

Мотылек вытирал снег со лба.

— Пропасть! — крикнул он, — Это нечестно! Это — обман!

— Козява-раззява!

— Что? Укушу!

Он всплеснул крылами, на мгновение заслонив горизонт. Прыжок — я едва увернулась от цапающей руки. Бросилась под ветки молоденьких сосен, утонула почти по пояс, выбралась с другой стороны. Здесь длинная проталина огибала скалистый островок — бежать было легко. Над головой свистнули крылья — я снова кинулась в деревья. Заметила другую проталину, больше первой, всю рыжую от опавшей хвои. Затрещали ветки — Мотылек все-таки спустился. Я швырнула через плечо рассыпающийся снежок.

— Эй! — крикнул он. — Стой! Не буду кусать!

— Как бы не так!

Рыжий хвойный настил сменился большой проплешиной в камнях. За спиной опять гулко хлопнули крылья — преследователь попытался настичь меня на открытом пространстве. Я совершила обманный маневр — мгновенно развернулась и и бросилась назад, под защиту деревьев.

И погрузилась в снег по грудь. Вот черт! Промахнулась. Под ноги надо смотреть!

— Эй! — негромко окликнул Мотылек, — Что там… Эй, что случилось?

— Сдаюсь, — сказала я. — Вытащи меня отсюда.

— О пропасть…

В голосе его не было торжества. Скорее недоумение.

Вывернувшись назад, я протянула обе руки. Рывок — меня выдернули из снега, как муху из киселя.

— Ну, кусай, — пробормотала я, отряхиваясь. — Кусай. Ты победил.

Он сжал мое плечо.

— Смотри. Туда, назад.

Я посмотрела. Рыжая хвойная проталина исчезла. Исчезла абсолютно — покрытый лесным мусором, рыхлый, грузно осевший снег был повсюду равномерно глубок.

Однако каменистая плешь посреди полянки, на которой мы стояли, оставалась на месте. В дальнем ее конце за деревья уводила черная дорожка сырой земли, будто приглашала к дальнейшему путешествию. Вперед. Только вперед…

— Горячая Тропа!

Я смятенно уставилась на Мотылька. Он неловко коснулся моей руки:

— Что такое? Ты испугалась?

— Проклятье! Горячая Тропа! Мы влипли!

— Влипли? Прилипли? Почему?

— Ты же в Кадакаре живешь! Неужели не знаешь? Это самая что ни на есть Горячая Тропа, по которой можно идти только вперед! Чтоб мне гореть! — я в отчаянии топнула ногой, — Черт знает, сколько миль придется шагать, и черт знает куда она выведет!

— Успокойся. Я видел такие… штуки. Не знал, что это… что по этой тропе можно ходить.

— Тебе хорошо, ты по небу летаешь. А нам, разнесчастным трупоедам, на своих двоих приходится… Проклятье…

Горячую Тропу когда-нибудь притянет к дороге, или к нормальной тропе, или к жилым местам… да только кто знает, когда и где!..

— А ты ходила по таким тропам?

Мотылек ничуть не был обеспокоен, он с любопытством поглядывал по сторонам.

— Не я. Мой… приятель. Он часто пользуется Горячими Тропами. Он умеет их искать и каким-то образом может вычислить, куда они выводят. Так он ходит из Этарна через Долину Трав на перевал, минуя Око Гор. Он контрабандист.

— Кон… тран… бадист, — с трудом выговорил Мотылек, — Что это?

— Это… Послушай, давай думать, как мы отсюда выберемся. Ты-то можешь улететь, а я…

Он улыбнулся.

— И ты можешь улететь.

— На тебе верхом, что ли?

— Вер-хом — что это?

— На спине у тебя. Не выдумывай. Ты меня не поднимешь. А поднимешь, так грохнешься вместе со мной, костей не соберешь.