Куафёр из Военного форштата. Одесса-1828 - Кудрин Олег Викторович - Страница 45

— Ну что вы, Надежда, это я должен извиниться, что…

Натан понял, что не может в точности сформулировать, за что именно он должен извиниться. Потому предпочел оставить фразу незавершенной.

— Нет-нет, не нужно ничего говорить. Я сама всё понимаю: замужняя женщина приходит в гости не то что без приглашения, но и вообще… Однако — таковы обстоятельства.

— Конечно же. Я всегда готов вас выслушать. Размолвка, случившаяся у нас со Степаном, чрезвычайно досадна. И, как мне кажется, я уж довольно давно понял ее исходные причины. Осознавши их, уверен, что мы должны помириться, и как можно скорее. Но… за несколько месяцев, что мы не общались, накопилась странная отчужденность. К тому же непонятно, кому следует делать первый шаг к примирению…

— Вы, похоже, подумали, что я пришла к вам по наущению Степана, дабы помочь пойти на мировую?

— Ну, нет, не совсем так, — промямлил Натан, хотя, говоря откровенно, именно это он и подумал.

— О нет, вы недостаточно хорошо знаете Степана, если так решили, — усмехнулась Надія, впрочем, улыбка так же быстро сошла с ее лица, как и появилась. — Что нужно делать самому, он делает сам, не обращаясь ко мне. Хотя… рациональное зерно в ваших рассуждениях имеется. Только я пришла не от него, а для него.

— Надежда, вы говорите загадками. И от этого я… я волнуюсь… еще больше, — сказал Степан и почувствовал, что краснеет, почему-то совсем по-юношески.

— Вот здесь вы правы. Нужно прямо сказать, что происходит. Но я сама не вполне понимаю, как это объяснить.

«Та не тягни кота за хвіст!» — вспомнил Горлис Кочубееву поговорку, подходящую к этому случаю. Но произнести ее вслух, конечно же, не решился.

— Нет-нет, Натан, не нужно улыбаться, история совсем не веселая. Дело в том, что моего мужа сегодня арестовали. У нас дома, в присутствии детей.

— Как? За что?

— Я и сама не вполне поняла. Тем более что объяснения были туманные.

— Ну, допустим. Но кто задерживал?

— Нижние чины полиции. А руководил ими — этот… Как же его… На паука похож.

— Беус? Который из жандармов?

— Да. Он. Знаете, объяснений не было. Вместо них — небольшой обыск в нашем доме.

— Где? В каких помещениях?

— В комнате Степана. А также — почему-то — на кухне. И еще — в кладовке с продуктами и лекарствами. Сейчас жарко, там много трав сушится… Почему я к вам решилась прийти? Я не смогу точно вспомнить, как и почему, но Беус несколько раз упоминал вас.

— Вот как! Но только ли меня? Может, еще какие-то имена звучали?

— Да. Гораздо чаще жандарм называл Осипа Гладкого. И спрашивал — я это точно помню — о том, какие у Степана отношения с ним. Мне это показалось странным. Муж рассказывал мне, что на приеме у Воронцова Гладкий что-то съел не то и вроде как приболел. Но Степан-то тут причем? И что у нас можно было разыскивать?

Увы, для Горлиса, знавшего больше Надежды, всё было достаточно очевидно.

— Я многое тут понимаю. И могу вам рассказать… Позвольте узнать, как вас лучше именовать — Надеждой или Надією?

— Как вам будет удобней… А впрочем — нет. Пока Степан в тюрьме, Надією, как он, — больнее. Зовите Надеждой.

— Хорошо… Прежде всего, Надежда, я хочу сказать: всё, что вы сейчас услышите, хорошо бы оставить между нами. И больше никому не пересказывать. Это может навредить в первую очередь нашему Кочубею.

Собеседница кивнула головой.

— Теперь по сути. Я был на приеме у Воронцова. И там у Степана с Гладким произошла прилюдная стычка. Когда их разнимали, то прозвучали слова, что это «из-за женщины». Я сперва подумал, что то было пустое, ничего не значащее объяснение — самое понятное и первое пришедшее на ум.

— Уверена, что так и есть!

— Но та история имела продолжение. Так вышло — совершенно случайно, — что я стал свидетелем отдельного разговора Степана с Осипом наедине.

Увидев огонек сомнений в глазах Покловской, Горлис тут же поспешил объяснить:

— Я ждал тайной встречи с важным собеседником, и надо ж было такому случиться, что как раз на это место пришли Кочубей и Гладкий. И вот ваш муж тогда, среди прочего, обвинил полковника в том, что тот излишне много говорит в обществе о вас, превознося вашу внешность…

— Но я… Представить не могу, в чем я могу быть виновата.

— Понимаю вас и полностью согласен. Виноваты не вы, а исключительно ваша красота.

Покловская смутилась от этих слов и тоже зарделась.

— Степан, видимо, и сам осознал неловкость своих претензий. И они вскоре помирились. Но дальше случилось непредвиденное. Гладкий начал терять сознание, и, судя по всем симптомам, он был кем-то отравлен.

— О господи! Так вот почему жандармы рыскали среди наших сушеных трав. Искали отруту.

— Полагаю, именно так. Но в действительности ваш Степан делал всё, дабы вывести Осипа из тяжелого состояния. И даже дал ему какое-то противоядие.

— Знаю. Это его деда Мыколы. Он и мне объяснил, как и в каких случаях им пользоваться.

— Честно говоря, я думал, что этим делом будет заниматься контрразведка, полковник Достанич. И был уверен, что Кочубей, давно с ним знакомый, подробно ему обо всём расскажет. Но вот от вас узнал, что к истории подключились жандармы. И это самое скверное.

— Почему же?

— Дело в том, что я сейчас вошел в серьезные контры с жандармским капитаном Лабазновым-Шервудом. И та тайная встреча, о которой я упоминал, была связана с этим. Лабазнов уже показал нам, что способен задерживать людей, исходя исключительно из своих фантазий и корыстных интересов. Думаю, что и в случае с арестом Степана он действует примерно так же. От своих наушников узнал, что у нас близкая дружба и…

— То есть жандарм задержал Степана, чтобы досадить вам?

— Не совсем так, это было бы слишком просто. Думаю, в будущем он хочет не досадить мне, а присоединить меня к обвинениям в адрес Кочубея. Видимо, сейчас жандарм обвиняет вашего мужа в попытке отравления, ну, скажем, из ревности. Но на прошлом примере, который я упоминал, мы уже знаем, что он может менять обвинения, выдвигая новые — более тяжелые.

— Боже… Боже мой… Как сложно и как мерзко… Что ж теперь делать?

— Будьте осторожны. Прежде всего не говорите никогда и ни при ком ничего, близко похожего на крамолу. Это не для России… И еще — каково состояние здоровья Гладкого, не знаете ли?

— Степан вчера сказывал, что он пришел в сознание. Но пока очень слаб и говорить не может, всё больше спит.

— Понятно, то бишь свидетельских показаний еще не дает. В том-то и сложность… Надежда, я буду делать что могу. Защищая Степана, я защищаю не только вас, но и себя. Главное — осторожность. Ни на миг не забывайте, что «око государево» следит за вами. А в России это очень серьезно.

— Я понимаю.

— И еще. Помните о перлюстрации писем… Кстати… Вы ж из почтовой семьи?

— Да, мой отец занимается линиями экспресс-почты.

— Тогда у меня тоже просьба — к вам и к нему. Я сейчас веду очень важную переписку с заграницей. И опасаюсь, что ежели Лабазнов уж заинтересовался мною, то может вскрыть ее и осложнить нам жизнь. Можете ли вы попросить отца, чтоб он изымал послания, предназначенные мне и отдавал вам?

— Я спрошу. Думаю, можно.

— Тогда… — Натан вышел в коридор и вскоре вернулся. — Это вам — входной ключ от внешней двери всего моего доходного дома. Берите! Так вы войдете внутрь. Дверь от моего личного жилища закрыта на отдельный ключ. Но между полом и дверью щель, достаточная, чтобы забросить письмо.

— Хорошо… Я пойду…

— Может, накормить вас? Или чаю со сладостями? Вина?

— Нет, благодарю. Пора к детям. Там наша работница с ними. Они не привыкли так долго без мамы.

— Что ж, счастлив был вас увидеть!

— Благодарю… И я рада. — Надежда направилась к выходу, но у самой двери остановилась. — Нет, я всё же должна сказать! Есть вещи, которые скверно оставлять непроговоренными. Натан, простите меня!

— Бог с вами! За что?

— За тот взгляд, что я бросила на вас во время вашей со Степаном ссоры.