Антология советского детектива-48. Компиляция. Книги 1-11 (СИ) - Леонов Николай Иванович - Страница 151

Такой ужасный упрек вызывал у меня нестерпимую боль.

Я предлагал старшим товарищам доказать свою верность идеалам.

Я обещал повеситься или застрелиться из вражеского пулемета, как наши комсомольские бабушка и дедушка Зоя Космодемьянская и Александр Матросов.

А они все равно упрекали меня в неискренности.

Они кричали в гневе: «Этот проходимец смеется над нами!»

Конечно, я бы забил болт на них на всех, но меня могли выключить не только из комсомола, но и выпереть с треском из сборной, и Хитрый Пес отправился к Люде отмазывать меня – он был гений всякого рода разговоров с начальством.

Пришел, увидел, пошутил.

Поговорил, понял, полюбил.

Сошелся, трахнул, женился.

С помощью Люды, ее громадных повсеместных связей мы потом разворовали половину городских денег. Золотая пора: идеи наши – бензин комсомольский, общественный, партийный, государственный – чужой, одним словом. Ушли те времена…

– Ах, если бы можно было что-то вернуть! Я боялась, что ты у меня мужа из дома сгонишь, а вышло совсем по-другому, – с горечью говорила Люда, и у нее на глаза наворачивались слезы. – Твоя ненаглядная и тебя кинула, и меня из дома выбросила…

– Люда, не люблю я говорить об этом, не хочу вспоминать ничего, – мягко остановил я ее.

Она смотрела на меня долгим сверлящим взглядом, качала головой:

– Мне-то не ври!.. Тебе и вспоминать ничего не надо – ты об этом никогда не забываешь, каждый миг помнишь. И живешь в том же аду, что и я… Колдунья, ворожея твоя Марина…

– Не моя, – сказал я.

– Нет, Кот, я баба, я все про это понимаю… Марина всегда будет твоя!.. Далекая, чужая, недоступная, а сниться по ночам будет только она. Ворожбу она знает, приворотное чудо… Ненавижу ее, презираю, могла бы – убила, а все равно знаю: есть в ней страшная сила чародейская…

– Не преувеличивай! – Я резко встал, достал из кармана дискету. – Ни с кем и никогда я не говорю на эту тему. Даже с тобой…

– Особенно со мной! – подняла палец Серебровская. – Мой муж…

Я перебил ее:

– Твой муж, мой бывший брат, – из породы людей-чертей. Он – бес! Бес Пардонный… И меня не устраивает роль солиста на ниточках в кукольном театре моего друга. Хватит, надергался! Поезжай срочно к своему бывшему мужу и передай ему эту дискету…

– Какой-нибудь скелет в шкафу? – горько усмехнулась Люда.

– Это у обычных людей припрятан скелет в шкафу, – поправил я. – Здесь – то самое Новодевичье кладбище…

– Хорошо, – согласилась сразу Людмила. – Сейчас постараюсь с ним созвониться и поеду.

– Никуда не звони, ничего по телефону не объясняй. Поезжай и отдай из рук в руки. Ни одному человеку, кроме него…

– Это так серьезно? – тревожно спросила Людмила.

– Серьезно, поверь мне. И еще одно – не вздумай после моего ухода посмотреть на компьютере дискету. Если твой нежный супруг догадается, что ты знаешь ее содержание, я за твою жизнь гроша ломаного не дам…

Я дошел до двери, обернулся к оцепеневшей женщине:

– Люда, Ванька вспоминает обо мне? Когда-нибудь?

– Очень часто. Он так и зовет тебя – Капитан…

На улице мы с Лорой остановились у витрины большого магазина электроники – двенадцать Серебровских одновременно обращались к прохожим, торопливо снующим по своим ничтожно маленьким, но почему-то очень важным для них делам. Двенадцать поставленных друг на друга крупноэкранных телевизоров «Сони» транслировали передачу, в которой Николай Сванидзе беседовал с моим замечательным другом Александром Серебровским.

Это было впечатляющее зрелище – из витрины смотрела в мир толпа магнатов. Олигархи заполонили улицу, как на первомайской демонстрации.

– …Ну хорошо, Александр Игнатьевич, – говорит Сванидзе. – Вы принадлежите к той группе наших сограждан, которых называют «Господа Большие Деньги». Я хотел вас вот о чем спросить… Каждый значительный человек ощущает некоторое духовное родство с памятным литературным персонажем. Кто вы – Шейлок? Или Гобсек? Привалов с его миллионами? Может быть, вы финансист Фрэнк Каупервуд или барон Шудлер? Кем вы себя ощущаете?

– Мою литературную родню прозывают Михаилом Семенычем Собакевичем, – серьезно отвечает Сашка. – Очень был неглупый и серьезный мужчина…

– Потому что считал всех губернских чиновников жуликами и разбойниками? – смеется Сванидзе.

– И поэтому тоже. Помните – Гог и Магог?..

Я зачарованно смотрел на двенадцать громко вещающих Хитрых Псов, захвативших полностью мое жизненное пространство. Потом легонько подтолкнул Лору в бок:

– Вчера по ящику сказали, что у нас больше десяти миллионов олигофренов. Семь процентов народа – идиоты…

– Ты это к чему? – удивилась Лора. – Он совсем не похож на идиота…

Двенадцать одинаковых магнатов застят мир, говорят, объясняют, проповедуют, учат, командуют, управляют, владеют всем. И мной.

– Земля олигархов и олигофренов! – досадливо тряхнул я головой, пытаясь сбросить наваждение.

Телеведущий спросил Серебровского:

– И все-таки что же вас подвигнуло на решение баллотироваться?

– Стыд, – быстро ответил Серебровский. – Россия – богатейшая страна на земле. Почему же мы такие бедные, если мы такие богатые? Мне надоело быть бедным родственником, нахлебником процветающего мира. Надоело слушать ложь и глупости – дураки нелепо командуют, а умники ловко воруют. Может быть, хватит?..

Кот, это он тебя спрашивает – может, хватит?

Сергей Ордынцев:

ВАУЧЕР В.П. ЧКАЛОВА

Есть вещи, которые не надо оговаривать, – они возникают явочно и существуют далее как нерушимый порядок. Когда мы шли куда-то вместе, Сашка Серебровский не обгонял меня на ходу, не отталкивал за спину, да и я не тормозил себя в движении, а вот как-то так получилось, что у нас уже сложился неизменный походный ордер: два охранника впереди, потом всегда быстро идущий мой друг-магнат, я – за правым плечом, на полшага сзади, и уже после меня – прикрывающий тылы, замыкающий конвой.

Вот так мы и протопали через гулкий вестибюль нашего зажиточного билдинга, и цокот каблуков на гранитных плитах пола эхом возвращался к нам, будто отбивал тревожный ритм движения. Вошли в персональный президентский лифт – концевая охрана осталась в вестибюле, Сашкин личный телохранитель Миша нажал кнопку, и кабина, зеркалами и обшивкой красного дерева похожая на ампирный платяной шкаф, взмыла.

Серебровский повернулся ко мне, и я уже почти открыл рот, но наш всемогущий и всеведающий босс неожиданно заорал:

– Только не вздумай сейчас мне говорить что-нибудь!

Я понимал, что он маленько не в себе, и миролюбиво пожал плечами:

– Просто я хотел…

– Знаю! Знаю все! Они, мол, люди другого времени, с другими жизненными ценностями, иными моральными целями… Нельзя их строго судить. Не нашими мерками…

– Но это правда!

– Никакой общей правды не существует! – заорал Серебровский так, что его тонкие разночинские очки подпрыгнули на переносице. – В условиях нынешней жизни эта правда означает переход бытового идиотизма в клиническое безумие!

Кабина лифта остановилась, растворились двери с мягким рокотом, охранник-столоначальник в холле, наблюдавший наше движение по монитору, уже стоял навытяжку. Перед входом в приемную, в конце коридора, Сашка взял меня крепко за лацкан пиджака – я испугался за сохранность заграничного конфекциона – и сказал со страстью:

– Серега, поверь мне, все эти бредовые разговоры о честной бедности и бедной честности – чушь, моральная шизофрения. Бедным быть нечестными никто не позволит – их за это в острог сажают!

– Ну, вообще-то говоря, во всем мире и богатых, случается, за это в узилище ввергают, – уточнил я.

– Не у нас! – Сашка рубанул воздух рукой, как чапаевской саблей. – Мы не весь мир! Мы другие! И у нас, слава Богу, все по-другому! У нас человек, ничего не укравший у своей родины, вызывает презрение! Ты знаешь хоть одного богатого, которого кинули на нары?