Антология советского детектива-48. Компиляция. Книги 1-11 (СИ) - Леонов Николай Иванович - Страница 169

Она разомкнула меня, и взяла в свои нежные сильные руки мое сердце, и поцеловала его, запечатав мою любовь. И моя неугомонная алчная душа полетела к небесам легко и плавно, как воздушный шарик, и я знал, что это навсегда, потому что теперь я обручен с ней на муку и счастье до последнего вздоха.

Это же надо – на дельтаплане, долбанный по голове! Жарким летним днем. В сумасшедшем слепом городе. На улице Горького. Спустилась с небес.

Сладкое умопомрачение, волшебное сновидение – вроде бы наяву. Остановилось надо мной солнцем. Ничего не видел, не слышал, не помню. Не знаю, куда подевалась Джина, что происходило, что мы говорили друг другу. А может, и ничего не говорили – не надо это нам было!

Помню только, как мы зашли в цветочный магазин и я, купец Иголкин, купил все имевшиеся у них розы. 121 штуку – букетик удался! Мы стояли около конного памятника со своим пылающим снопом в оба наших обхвата, и Марина раздавала идущим мимо бабам розы – целовала бутон и протягивала прохожим, а они испуганно шарахались, боясь подлянки или скверного понта, а мы хохотали и бросали цветы вслед отказавшимся. Последний цветок Марина оставила себе и сказала – вот этот будет мой, мне больше не надо…

А потом мы пошли в ресторан, где уже широко кутили мои замечательные дружки с какими-то девками, и я любил их и горевал, что все счастье обвалилось только мне, что я один сорвал сказочный джекпот, мне было совестно перед ними, как будто я замухлевал на карточной сдаче судьбы, и за это я готов был отдать им все на свете.

Кроме Марины.

И мы жутко пили, орали, танцевали брейк-данс под «Тбилиссо», с кем-то там дрались, и я знаю точно, что если правда, будто бы утопающий в последний миг видит всю свою прошедшую жизнь, то вся моя судьба вместится в одно воспоминание об этом самом прекрасном вечере в грузинском ресторане, провонявшем шашлыками и прокисшим вином…

На лице Джины была грусть и легкое разочарование – может быть, ей было бы приятнее, если бы я сказал, что Марина наврала про ванну шампанского? Но Марина никогда не врала, мне кажется, ей было лень утруждать себя враньем.

– Джина, добрая волшебница, разве это так важно? То шампанское давно утекло в канализационный сток…

Джина покачала головой:

– Никуда оно не утекло… Это шампанское до сих пор шумит в твоей голове. – Вздохнула и с усилием сказала: – Не повезло мне в жизни с хорошими мужиками…

Я обнял ее и осторожно поцеловал, а она отпихнула меня.

– Хочешь, погадаю? Судьбу твою посмотрим, тайны угадаем…

– А чего там смотреть? Ты же сама знаешь, что я везун и счастливчик, – засмеялся я. – Все будет хорошо! А вообще в жизни есть только одна настоящая тайна…

– А именно?

– Мы, по счастью, не знаем нашего часа…

– Эту тайну знают самоубийцы, – сказала она серьезно.

– За эту разгаданную тайну они платят жизнью.

– Они не за тайну платят, Кот. Они платят за то, что их Бог разлюбил. Это единственная реальная плата за умершую любовь…

Я смотрел на нее во все глаза, пытаясь сообразить, что она имеет в виду. Не повеситься же она мне предлагает!

– Ты чего хотел от меня? – спросила Джина.

– Устрой мне встречу с Мариной. Здесь, у тебя, по-тихому. Я бы не просил, но у меня нет выхода – меня Сашка очень плотно обложил…

Сергей Ордынцев:

И.О. ПРАВИТЕЛЕЙ

Вице-премьер правительства Российской Федерации Антон Дмитриевич Завалишин поразил мое воображение.

– …А почт скоро не будет в мире вообще – прощайте, бронзовые горны Турн и Таксис, – говорил он Серебровскому, покачивая печально маленькой лысой головой с аккуратной бахромой серых волос вокруг плеши.

Честно сказать, мне показалось недостоверным, что российский министр помнит элегантную эмблему старейшей в мире почтовой службы – скрещенные трубы королевских посыльных. Но Антон Дмитриевич знал не только это, он знал много чего и хотел этим знанием поделиться с заглянувшим на минутку магнатом с проектом на 9 миллиардов долларов.

– В новый век войдут лишь телефон, радио и компьютер, – рассуждал он неспешно, и от авторской гордости за эти пошлые банальности его ровная лысина бликовала розовым отсветом. – Владимир Одоевский писал Пушкину: «Письма в будущем сменятся електрическими разговорами». Это ведь надо – електрическими разговорами!

На Хитрого Пса было боязно смотреть. Он медленно перекатывал желваки на скулах, покусывая нижнюю губу, и, поправляя мизинцем дужку золотых очков, глядел на вице-премьера, как солдат на вошь.

Корректно-невозмутимый компьютерщик Петр Петрович и я, вообще непонятно зачем сидящий здесь, создавали за спиной Серебровского драматический фон – безмолвный и многозначительный, как греческий хор. Может быть, мы изображали народ, за блага и интересы которого бился Хитрый Пес с гидрой правительственной бюрократии?

Встреча не задалась с самого начала. Когда мы подошли к дверям приемной вице-премьера, Сашка остановился посреди громадного коридора, посмотрел на свой золотой котел «Картье» и сказал:

– Подождем… Осталось еще полторы минуты. – Перехватил мой недоуменный взгляд и, усмехаясь, пояснил: – Я не могу приходить раньше времени… И тем паче – толкаться в прихожей, дожидаясь приема.

– И в миллиардных делах счет тоже идет на секунды? – спросил я.

Сашка снисходительно похлопал меня по плечу:

– Не думай о секундах свысока, как пел нам незабвенный геноссе Штирлиц. У нас – Византия. Цель – ничто, ритуал – все. Ситуация просчитывается не в лозунгах, а в деталях. В секундах, гримасах, в мелких буковках после текста…

Петр Петрович тоже обнажил из-под обшлага свой «Картье» – они были похожи на командиров, сверяющих время атаки, и ровно в одиннадцать он распахнул перед Серебровским дверь в приемную.

Мы вошли в этот вокзальный эллинг под звон часов-башни красного дерева в углу, поздоровались – Серебровский ограничился сухим кивком и направился в кабинет Завалишина.

И тут секретарша сделала спурт, который бы и нашему Коту Бойко сделал честь в его олимпийские времена. Рывком она выскочила из-за своего стола, резкая пробежка, и, как панфиловец, преградила нам своим тщедушным неаппетитным телом вход в святилище.

– Александр Игнатьевич, прошу прощения, одну минуточку надо подождать. – На ее лице была не пудра, а сахарин. – Антон Дмитриевич сейчас заканчивает важный разговор по «кремлевке»…

Серебровский зло усмехнулся, поправил на переносице дужку, повернулся к ней спиной и сказал мне, не понижая голоса:

– Оцени, Серега! Сейчас важные разговоры по «кремлевке» ведут только министры и блатные паханы. А всерьез люди разговаривают по спутниковым закрытым мобильникам…

Секретарша трусливо улыбалась, но стояла в дверях насмерть, и улыбка ее была как гримаса боли.

– Александр Игнатьевич, он вас ждет, уже спрашивал о вас, сей момент он закончит…

Не обращая на нее внимания, Сашка зловеще изрек:

– Плохой знак! Мне кажется, он нас не уважает…

Я тихо сказал:

– Сань, не заводись. Бог весть – может, и впрямь ему сверху звонят…

Хитрый Пес по-волчьи, углом рта усмехнулся:

– Сверху, говоришь? Вице-премьеру? Откуда? От Господа Бога? От президента? Так ему не до Завалишина, сейчас на Боре шапка горит. Запомни, Серега, – у чиновника, как у павловской собачки, выделяется слюна только перед кормежкой.

Распахнулась дверь, чуть не зашибив секретаршу, и с порога призывно замахал лапками нарядный человечек:

– Александр Игнатьич, простите великодушно, замотали меня… Добро пожаловать! Ждем-с, ждем-с…

– Это мы вас ждем-с, Антон Дмитриевич, – ласково, ледяным голосом ответил Сашка и, не дожидаясь приглашения, прошел к длинному столу для совещаний и твердо уселся. – Итак…

– Что предпочитают гости – чай, кофе, коньяк? – суетил хозяин.

– Гости предпочитают серьезный деловой разговор, – за всех нас расписался Сашка. – Послезавтра заседание правительства, надо утрясти и согласовать все неясные вопросы.