Прятки (ЛП) - Уиллоу Диксон - Страница 10

Мама: Где ты?

Мама: У тебя сейчас нет занятий

Мама: И еще не время ужинать

Вместо того, чтобы отвечать на сообщения, я быстро открываю дверь и звоню ей, как только попадаю в комнату и сажусь на кровать.

— Майлз? — спрашивает она, отвечая после полутора гудков.

— Привет, мам, — говорю я, стараясь говорить ровным и непринужденным тоном.

— Все в порядке?

— Да, все в порядке. Я был в наушниках и не слышал, как звонил телефон.

— О, ладно. Но постарайся быть более внимательным в будущем. — говорит она, и облегчение в ее голосе затмевается явным недовольством. — И не проводи все время за компьютером. Живи полной жизнью, заводи друзей. Наслаждайся колледжем, как нормальный человек.

— Я учился, — говорю я, и ложь срывается с языка так легко. — Много занимался, ведь на следующей неделе начинаются экзамены.

— Хорошо, хорошо, — отвлеченно отвечает она.

— Что происходит? — спрашиваю я.

Я близок со своими родителями и люблю их, но мы не любим разговаривать. Мы не звоним друг другу просто поболтать или поговорить о пустяках, поэтому, если она звонит, то на то есть причина.

— Мне нужно поговорить с тобой о твоих школьных каникулах.

— А что с ними? — спрашиваю я, чувствуя, как сердце подкатывает к горлу.

— В планах произошли изменения.

— Да? — говорю я безэмоциональным голосом.

— Да, — продолжает она. По крайней мере, теперь она звучит несколько бодрее и как будто внимательно слушает меня. — Манчини пригласили твоего отца и меня провести Новый год на их вилле. Ты помнишь Манчини, да? У них есть дочь Лили и сын, который немного младше Кэма.

— Да, конечно, — сухо отвечаю я. Я понятия не имею, кто такие Манчини, и мне совершенно все равно, что у них есть дети, ровесники моего брата и сестры. Но лучше просто сказать, что я помню, чем выслушивать двадцатиминутную тираду мамы о том, кто они такие и почему мы должны поклоняться им. — Но какое это имеет отношение ко мне и моим школьным каникулам?

— Дело в том, что мы не будем дома на Новый год и в последнюю неделю твоих каникул. Мы уже договорились со школой твоего брата и сестры, чтобы они могли вернуться раньше, и только что получили известие от администрации твоей школы, что ты тоже можешь вернуться в Сильверкрест в то же время.

— Почему я должен возвращаться в школу раньше, потому что вы едете в Италию? Я взрослый человек. Я могу остаться дома один на каникулах.

— Да, конечно, ты взрослый, — быстро отвечает она. — Но помнишь, как мы говорили о ремонте части первого этажа?

— Да, — медленно говорю я.

— Мы все подготовили, чтобы ремонт прошел, пока нас не будет, поэтому оставаться дома не вариант.

— Мне все равно, что там будут рабочие, — говорю я ей. — Особенно если они будут работать только на первом этаже. Они не будут мне мешать, а я просто не буду им мешать.

— Это небезопасно, — твердо говорит она. — Вокруг будет слишком много людей, слишком много возможностей для того, чтобы что-то произошло. Я хочу, чтобы ты, твой брат и сестра были в безопасности в школе, пока мы будем за границей.

— Но…

— Прости, — говорит она, смягчая тон. — Но после того, что произошло, мы не можем не быть слишком осторожными. Ты понимаешь, да?

Я понимаю ее, и знаю, что она делает это не для того, чтобы быть стервой или испортить мне жизнь или что-то в этом роде, но это не значит, что я согласен с ней или с ее чрезмерной опекой.

Но спорить с мамой бессмысленно. Она самый упрямый человек, которого я знаю, и когда она что-то решила, то только божественное вмешательство может заставить ее изменить свое мнение.

— Да, — говорю я, с трудом контролируя свой тон. — Я понимаю.

— Я знала, что ты поймешь, — говорит она весело. — Ты всегда был самым спокойным из детей. Клянусь, я бы никогда не завела троих, если бы мне приходилось беспокоиться о тебе так же, как о твоем брате и сестре, — добавляет она с усмешкой.

Я вынужденно смеюсь. Она говорит мне подобные вещи уже много лет, но до сих пор не понимает, что это не комплимент, как ей кажется.

Быть тихим ребенком означает, что я не попадал в неприятности, как мои более своенравные и хаотичные брат и сестра. Но это также означает, что большую часть своей жизни я был игнорирован, потому что я был хорошо воспитанным ребенком, о котором им никогда не приходилось беспокоиться.

Пока им не пришлось беспокоиться, а теперь они только этим и занимаются.

— Мне пора, — говорит она, снова звуча рассеянно. — Поговорим позже.

— Хорошо. Пока, мам.

— Пока, дорогой.

Связь обрывается, и я бросаю телефон обратно на стол.

Просто чертовски идеально. Последнее, чего я хочу, — это вернуться в школу на неделю раньше, но у меня нет выбора. Я может и взрослый, но из-за чрезмерной опеки родителей и жесткого контроля, который Сильверкрест осуществляет над своими учениками, у меня нет ни власти, ни самостоятельности, и так будет до тех пор, пока я не закончу школу и наконец не стану самостоятельным.

Волосы на затылке снова встают дыбом, и меня охватывает уже знакомое ощущение, что за мной наблюдают.

С момента моей пробежки на прошлой неделе я не видел никого и ничего подозрительного, и до сих пор не знаю, действительно ли я видел то, что мне показалось. Возможно, это было плодом моего воображения или просто оптической иллюзией, которую мой мозг интерпретировал как человека.

Даже если в лесу кто-то и был, возможно, он просто гулял, курил травку или делал что-то, не имеющее ко мне никакого отношения. Если он гулял или просто находился в лесу, я, вероятно, напугал его, и поэтому он спрятался. Если он занимался чем-то не совсем законным, то, очевидно, он бы спрятался от меня.

Я почти убедил себя, что все это было в моей голове, но потом вчера вечером я получил это письмо, и моя паранойя перешла в гиперрежим.

Джейкоб Фишер мертв. Полицейский отчет был настоящим, как и отчет о вскрытии, который я нашел. Я также точно знаю, что человек, на которого он работал, мертв, поскольку он был известной личностью и об этом говорили во всех новостях, но это проклятое письмо доказало, что кошмар еще не закончился.

Еще одна волна беспокойства пробегает по моей спине, и я инстинктивно оглядываюсь. Конечно, в моей комнате никого нет, но ощущение, что за мной наблюдают, становится все сильнее. Медленно я встаю и подхожу к окну. Я нахожусь на третьем этаже, и из моего окна открывается вид на лес. Вокруг меня буквально ничего нет, кроме деревьев, камней и грязи, но я все равно не могу избавиться от ощущения, что кто-то наблюдает за мной.

Я мог бы закрыть шторы, но по какой-то причине не хочу этого делать. Закрыв их, я чувствую, что поддамся страху, но есть и часть меня, которая не хочет давать тому, кто там может быть, удовлетворение от того, что я закрыл шторы, если он действительно наблюдает за мной. Это глупо и безрассудно, но моя реакция на эту ситуацию — одна из немногих вещей в моей жизни, над которыми я еще имею контроль.

Не поддаваться страху и не жить как отшельник в темноте — это единственная форма сопротивления, которая у меня есть сейчас, поэтому я так и поступаю. Возможно, позже я пожалею о своем выборе, но, может быть, и нет.

Воспоминание о той темной фигуре в лесу приходит из ниоткуда, как и небольшой прилив возбуждения, который я испытывал не только в тот момент, но и каждый раз, когда я об этом думаю.

Страх и паника были реальны, как и сильное чувство ужаса, но под ним было что-то, что я не уверен, что хочу даже признать, не говоря уже о том, чтобы разобраться в этом.

Бег от этой фигуры, была ли она реальной или мнимой угрозой, был захватывающим в такой степени, о которой я даже не подозревал, а выброс адреналина и дофамина дал мне такой прилив энергии, которого я никогда раньше не испытывал, и я понятия не имею, почему.

Я не из тех, кто любит испытывать страх. Я не люблю фильмы ужасов, ненавижу, когда меня пугают, а розыгрыши — проклятие моей жизни, особенно после того, как я вырос с братом и сестрой, которые любили объединяться, чтобы издеваться надо мной, потому что знали, как я это ненавижу. Но по какой-то причине мысль о том, что я буквально бежал, спасая свою жизнь, и убегал от кого-то, кто мог бы мне навредить, была не просто захватывающей. Она была воодушевляющей.