Прятки (ЛП) - Уиллоу Диксон - Страница 32

Если бы я исчез завтра, никто, кроме Шифра и Эхо, не заметил бы этого, пока мои родители или брат и сестра не смогли бы связаться со мной, а учитывая, что мы не так часто общаемся, могли бы пройти недели, прежде чем кто-нибудь в реальном мире узнал бы о моем исчезновении. Я ничтожество в этой школе, и, хотя это сделано специально, осознание того, что на территории кампуса есть один человек, который заметил бы мое исчезновение, странным образом возбуждает.

Нет, это ложь. Это очень волнительно, и впервые за почти пять лет я чувствую себя особенным или важным.

Покачав головой, я вырываюсь из этой цепочки мыслей и сосредотачиваюсь на статуе. Я должен достать камеру и разбить ее, или хотя бы выбросить, но я не могу заставить себя это сделать.

Это глупо и опрометчиво, но я не хочу избавляться от нее. Пока нет.

Я просто оставлю ее лицом к стене, пока не решу, что делать. Возможно, он все еще слышит меня, но что он на самом деле слышит? Как я ругаюсь на компьютер во время игры? Половину моих односторонних разговоров с Эхо и Шифром, поскольку я всегда надеваю наушники, когда мы общаемся? Я ни с кем больше не разговариваю, так что он не подслушает ничего интересного.

Мой взгляд притягивает головоломка с часами на другой стороне комнаты. Теперь, когда я разгадал загадку с теневым кубом, мой мозг чешется, и мне нужно понять, что он хотел сказать, когда изменил время.

Оттолкнувшись от стола, я подхожу к высокому комоду и вглядываюсь в циферблат часов. Четыре двадцать две. Он изменил время на четыре двадцать две. Это достаточно конкретно, чтобы означать что-то, но что?

Это дата? Это имеет какое-то отношение к 22 апреля? Это не 4:20, так что это не отсылка к марихуане, и это не 25 апреля, так что он не имеет в виду тот фильм, который моя старая няня заставляла меня смотреть полдюжины раз, когда я был ребенком.

Это не Пасха и не какой-либо другой праздник, который я могу вспомнить, но я достаю телефон, чтобы перепроверить на всякий случай. Уголки моих губ поднимаются в улыбке. Что-то подсказывает мне, что мой преследователь не пытался напомнить мне о Национальном дне каши с шоколадной глазурью, Национальном дне детского сада или Национальном дне желтой летучей мыши, когда он оставил эту подсказку.

Это означает, что, вероятно, это отсылка к времени, но почему 4:22? Это что-то значит для него? Это время его рождения или отсылка к чему-то важному для него? Это возможно, но маловероятно. Зачем ему давать мне подсказку, которая для меня ничего не значит? Как я могу понять, что это значит для него, если я даже не знаю, кто он?

Я как раз убираю телефон, когда замечаю время. Сейчас 4:35, и взгляд в окно подтверждает, что солнце только начинает садиться.

Мое сердце начинает биться чаще, и я чувствую прилив адреналина, открывая веб-браузер. Не может быть, чтобы все было так просто, правда?

Не нужно много времени, чтобы найти данные о заходе и восходе солнца, и я кусаю губу, чтобы не выдать радостного возгласа, когда вижу, что, согласно таблице, закат начался ровно в 4:22 в тот день, когда я предложил ему поиграть в прятки в лесу.

Это подсказка? Или просто совпадение? А если это подсказка, что еще он пытается мне сказать?

Я оглядываюсь на свой стол и статую, которая все еще стоит лицом к стене, а затем снова поворачиваюсь к часам.

С большим волнением, чем следовало бы, я включаю фонарик на телефоне и направляю его на циферблат часов.

— Сукин сын, — бормочу я, увидев камеру.

Эта камера меньше другой и гораздо лучше спрятана. Даже при ярком свете моего телефона я заметил ее только из-за блика на объективе камеры.

Итак, он установил в моей комнате две камеры, и они разных моделей. Значит ли это, что у этой камеры другие функции? В отличие от той, которую он установил на моей статуэтке, я не думаю, что смогу достать эту без какого-то инструмента или разборки часов.

Я знаю, что должен что-то предпринять, но вместо того, чтобы полностью выйти из себя от того, что в моей комнате оказалось не одна, а две камеры, я чертовски горжусь собой за то, что вообще обнаружил их.

— Тебе понадобится очень много терапии, — говорю я себе, спеша обратно к столу и открывая нижний ящик, чтобы взять пустой блокнот.

Взяв его, я спешу обратно к часам-головоломке и прислоняю блокнот к верхней части комода, чтобы он стоял вертикально перед часами.

— Вот так, — бормочу я, не успев себя остановить. Я не имею понятия, есть ли у этой камеры динамик или микрофон, но на данный момент это не имеет значения. У другой камеры есть и то, и другое, и я предполагаю, что она достаточно чувствительна, чтобы улавливать все, что я говорю в комнате, независимо от того, насколько тихо я говорю.

Когда блокнот закреплен, а камера закрыта, я быстро оглядываю комнату. Это все? Он поставил камеру где-то, где не оставил никаких следов?

Это возможно, но это не вяжется с его другими действиями.

Но, с другой стороны, он преследователь, который без проблем вломился в мою комнату, чтобы установить здесь камеры, поэтому я не уверен, что могу полагаться на логику, чтобы понять его.

Самое непонятное во всем этом — почему он вообще оставил мне подсказки. Если его цель была наблюдать за мной, то разве не было бы логичнее сделать все возможное, чтобы скрыть их наличие? Зачем ему было специально давать мне возможность их найти, если в этом не было более глубокого смысла?

В его сообщениях есть что-то еще, я это чувствую, но без контекста или понимания того, как устроен его ум, невозможно понять, что именно.

Медленно я подхожу к окну и смотрю наружу. Он на дереве? Это постоянное ощущение, что за мной наблюдают, все еще присутствует, как и с тех пор как я вернулся в кампус, но оно уже не такое сильное, как раньше. И определенно не такое сильное, как было прямо перед тем, как я поднял это сообщение к окну, чтобы он его увидел.

В груди оседает тяжесть, а в желудке появляется кислое ощущение, похожее на изжогу.

Это так хреново. Я только что нашел две камеры в своей комнате и понятия не имею, как долго они там были. Я предполагаю, что он установил их в тот день, когда переместил шахматную фигуру, но это могло быть просто тогда, когда он дал мне подсказки. Может быть, он установил их в моей комнате несколько недель или даже месяцев назад, а подсказки дал мне только потому, что устал ждать, пока я их найду.

В любом случае, я должен был бы запаниковать. Моим первым инстинктом должно было быть избавиться от этих чертовых штуковин, но это не так.

Это так хреново. Я так хреново себя чувствую.

Мне нужно на время выйти из комнаты. Я очень хочу пойти побегать, но я не в том настроении и не готов увидеть его.

Вместо этого я спешу к шкафу, беру свою редко используемую спортивную сумку, а затем иду к комоду, чтобы засунуть в нее свою беговую экипировку. Домашний тренажерный зал очень прост, но в нем есть беговые дорожки, и я наконец-то смогу побыть там один.

Это не идеально, но сойдет.

Надеюсь, пробежка поможет мне перезагрузиться и напомнит, почему наличие преследователя, который очень хорошо умеет заставлять меня сосать его член и может драться как наемный убийца, — это плохо.

Глава тринадцатая

Джекс

— Как твой любимый сериал? — спрашивает Джейс из-за своего стола. — Или ты перечитываешь то, что уже выучил наизусть, потому что ты совершенно не одержим?

— Заткнись.

— Кто-то здесь обидчивый. — Его тон мягкий, но я слышу в нем нотку раздражения.

— Ничего особенного, — говорю я, не отрываясь от планшета.

Слышен шуршащий звук, затем скрип кресла Джейса, когда он встает.

— Я пойду в главный дом, посмотрю, чем занимается Ксав, — говорит он, когда я поднимаю глаза. — Ты пойдешь?

Я качаю головой.

Его выражение лица остается нейтральным, но я вижу вспышку разочарования в его глазах.