Современный зарубежный детектив-9. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Кинг Стивен - Страница 566

— Ума палата, — сказал Лэм.

«Спасибо, — подумал Ривер. — Большое спасибо за данное наблюдение».

Прошлым вечером он отирался у квартиры газетчика за полночь, отвоевывая хоть какое-то укрытие под кургузым карнизом дома напротив, покуда дождь хлестал так, что Ною и в страшном сне бы не привиделось. Большинство жильцов давно исполнили свой гражданский долг: мусорные мешки, словно черные свинки, расселись вдоль фасадов, а казенные муниципальные контейнеры несли караул у дверей. Но под дверью журналюги было пусто. Холодная вода текла за шиворот, прокладывая себе тропинку вдоль спины и в межъягодичье, и он знал, что, сколько тут ни стой, ничего путного из этого не выйдет.

— Смотри не попадись, — сказал тогда Лэм.

«С хрена ли мне попадаться?» — подумал Ривер, а вслух ответил:

— Постараюсь.

— Парковка только для жильцов, — добавил Лэм, словно сообщал секретный пароль.

Только для жильцов. И что с того?

А то, запоздало сообразил он, что отсидеться в машине не получится. Не получится устроиться поуютней, слушать, как дождь барабанит по брезентовой крыше, и поджидать, когда вынесут мешки. Появление инспектора парковочного надзора (или как их там нынче называют) после полуночи хоть и маловероятно, но не исключается полностью.

Все, чего ему теперь не хватало, — это штраф за парковку. Выписанный прямо на месте. Официальная засветка.

«Смотри не попадись».

Таким образом и случился карниз под проливным дождем. И хуже того — свет, мерцающий за тонкими шторами журналюжьей квартиры на первом этаже, и тень, постоянно мелькающая за ними. Будто писака, сидя в тепле и сухости, покатывался со смеху, представляя себе Ривера, ждущего под дождем, когда он вынесет помойку, чтобы выкрасть ее и подвергнуть негласному исследованию. Словно журналюга обо всем знал.

А вскоре после полуночи Риверу подумалось, что, может быть, тот и на самом деле знает.

В течение последних восьми месяцев это случалось с ним регулярно. Время от времени он брал общую картину происходящего и встряхивал ее, словно перемешанные фрагменты пазла. Иногда фрагменты складывались в другую картину, иногда не складывались вовсе. Что же такого важного может быть в журналистском мусоре, что Джексон Лэм послал Ривера на его первое полевое задание с тех пор, как его, Ривера, перевели в Слау-башню? Может быть, все дело действительно было в мусоре. А может, в том, чтобы заставить Ривера проторчать пару-тройку часов под проливным дождем, пока писака и Лэм, болтая по телефону, надрывали животики.

А ведь прогноз обещал дождь. Да что там прогноз! Дождь лил уже тогда, когда Лэм посылал его на задание.

«Парковка только для жильцов», — сказал он.

«Смотри не попадись».

Прошло еще десять минут, и Ривер решил, что всему есть предел. Никакой мусор сегодня не появится, а если и появится, то будет означать лишь то, что Ривер повелся на идиотский розыгрыш… Он повернул восвояси, подхватил на ходу первый попавшийся мешок и зашвырнул его в багажник машины, оставленной у ближайшего паркомата. И поехал домой. И лег в постель.

Где пролежал два часа, наблюдая, как фрагменты складываются в новую картинку. Возможно, Джексон-Лэмово «смотри не попадись» означало именно это: Риверу дано важное поручение, которое необходимо выполнить, не засветившись. Не бог весть какое важное (в этом случае задание получил бы Моди или Сид), однако достаточно важное, чтобы не быть проваленным.

Или же это была проверка. Проверка того, способен ли Ривер выйти под дождем на улицу и вернуться обратно с мешком мусора.

Вскоре он снова вышел на улицу, забросив подобранный раньше мешок в первый встречный мусорный бак. Неспешно дефилируя мимо дома журналюги, Ривер едва поверил глазам: он был на месте — прислоненный к стене, под окном, черный, завязанный узлом мешок…

Содержимое мешка теперь было рассыпано перед ним на полу.

— Ну, дальше тут сам разберешься, — сказал Лэм.

— Что именно мы ищем? — спросил Ривер.

Но Лэм уже вышел из комнаты; продолжал он подъем шумно — каждый скрип и покряхтывание отзывались эхом на лестнице, — в то время как Ривер остался один, по-прежнему стоя на Сидовой половине кабинета, посреди неблагоуханной кучи отбросов, и по-прежнему терзаясь подспудным, но неистребимым чувством, что для Джексона Лэма он — козел отпущения.

Столики в кафе «У Макса» всегда стояли чуть ли не впритык в оптимистичном ожидании наплыва посетителей, которому никогда не было суждено осуществиться. Непопулярность заведения объяснялась просто: это было плохое заведение. Молотый кофе тут заряжали в машину по второму разу и зачастую торговали позавчерашней выпечкой. Регулярные посетители были исключением, нежели правилом. Но один утренний завсегдатай все-таки был, и стоило ему появиться на пороге, с пачкой газет под мышкой, как кто бы ни стоял за прилавком, начинал наливать его чашку. Текучка персонала не являлась помехой: приметы постоянного клиента передавались новым работникам наряду с инструкциями по эксплуатации кофейного агрегата. «Бежевый плащ. Лысеющий шатен. Вечно не в духе». И разумеется, эти самые газеты.

Тем утром витрина кафе потела изнутри и мокла снаружи. С плаща капало на шахматный линолеум. Если бы не целлофановый пакет, то газеты давно бы уже превратились в отличный материал для поделок из папье-маше.

— Доброе утро.

— Скорее, паршивое.

— Вас, сэр, мы рады видеть в любую погоду.

Его приветствовал сегодняшний Макс. Для Роберта Хобдена все они были Максами. Тем, кто хотел, чтобы их различали, не следовало работать за одним и тем же прилавком.

Хобден устроился в своем обычном углу. Кроме него, в заведении было всего трое посетителей. За соседним столиком, лицом к окну, сидела рыженькая; со спинки ее стула свешивался черный плащ. На рыженькой была белая блузка без ворота и черные лосины по щиколотку. Он это заметил потому, что она сидела, заведя стопы за ножки стула, как делают дети. Перед ней лежал маленький ноутбук. Она не сводила взгляда с экрана.

Макс принес его латте. Буркнув что-то вроде «спасибо», Роберт Хобден, как обычно, выложил на стол ключи, мобильный и бумажник. Он терпеть не мог сидеть, если в карманах топырилось. За ними последовали ручка и записная книжка. Ручка была фломастером с тонким черным наконечником, брелок на ключах — флешкой. А газеты — все солидные ежедневные издания плюс «Дейли мейл». Сложенные в стопку, они возвышались на четыре дюйма, из которых он прочитает около полутора; значительно меньше по понедельникам, когда количество спортивных полос увеличивается. Сегодня был вторник, начало восьмого. Снова шел дождь. Как и минувшей ночью.

«Телеграф», «Таймс», «Дейли мейл», «Индепендент», «Гардиан»…

А ведь в свое время он успел поработать в каждой из них. Эта мысль была не то чтобы озарением, а скорее привычным ощущением, червячком, который просыпался каждое утро примерно в это время: репортер-юниор (дурацкое название!) в Питерборо, затем неизбежный переезд в Лондон, лихорадочный ритм работы в ведущих отделах — политика, преступность; пока наконец к сорока восьми годам он не добился желаемого: личной еженедельной колонки. Даже двух — по средам и воскресеньям. Регулярные приглашения на «Время вопросов». В его случае путь от бузотера-провокатора до респектабельного нонконформиста был, признаться, довольно долгим, однако это лишь сделало прибытие к месту назначения еще приятнее. Если бы на том этапе своей биографии он сумел нажать «стоп-кадр», то никаких проблем бы не было.

Теперь он больше не сотрудничал с газетами. И если таксисты и узнавали его в лицо, то благодаря совсем иной известности.

Бежевый плащ на время скинут, редеющие темно-русые волосы — несъемный атрибут, как и раздраженное выражение лица. Роберт Хобден снял колпачок с ручки, отпил кофе и приготовился работать.

В окнах горел свет. Еще не открыв дверь, Хо уже знал, что в Слау-башне кто-то есть. Но это и так стало бы очевидным: мокрые следы на лестнице, привкус дождя в воздухе. Раз в кои-то веки Джексон Лэм нет-нет да и приходил раньше Хо; эти беспричинные предрассветные появления на службе были не чем иным, как простой меткой территории. «Можешь слоняться здесь сколько душе угодно, — говорил ему этим Лэм, — но когда дом снесут и пересчитают наши косточки, мои окажутся сверху». Из всего множества безупречных мотивов для неприязни к Джексону Лэму этот был у Хо одним из любимых.