Призрак (ЛП) - Риверс Грир - Страница 35

Если Сол сделал их сам, его талант не ограничивается музыкой. Каждая фотография затягивает меня и заставляет почувствовать, что я действительно там.

Я замедляю шаг у другой фотографии, рядом с открытой дверью. Это потрясающая черно-белая фотография могил на территории кладбища Сент-Луис № 1, куда туристы слетаются толпами, как пчелы на мед. Но эта отличается от всех, что я когда-либо видела, изображая грандиозный рельефный участок с фамилией Бордо, выгравированной на камне...

— Входи, маленькая муза.

Голос Сола эхом доносится из комнаты, за дверью которой я стою. Понятия не имею, как он узнал, что я здесь. Я думала, что вела себя довольно тихо на плюшевых коврах, но, похоже, призрак действительно все видит и слышит.

Я заворачиваю за угол и попадаю в гостиную, оформленную в том же стиле, что и весь остальной дом. Здесь есть фотографии, мягкие ковры, каменные стены, но на этот раз здесь также есть уютный черный кожаный диван и пуфик с двумя подходящими друг другу креслами. Кресла расположены полукругом и обращены к дальнему углу зала, где во всем своем великолепии стоит изящное черное пианино. Телевизор с большим экраном висит над зажженным газовым камином в правой части комнаты, но, в отличие от любого другого дома, в котором я бывала, в центре внимания комнаты находится пианино, а не телевизор.

Пианино стоит под углом к двери, так что Сол слегка повернут ко мне спиной. Его длинные, сильные пальцы умело перебирают клавиши, и я не могу не смотреть, как под тонкой белой футболкой напрягаются разрисованные мышцы верхней части спины. Загипнотизированная, я поставила беньеты на маленький столик рядом с дверью, не в силах сделать ни шагу дальше в комнату из страха разрушить чары.

Но он знает, что я здесь, и подтверждает этот факт, плавно заменяя текущую песню на ту, которую он пел мне прошлой ночью. Моя грудь болит от желания узнать слова французской версии, но они просто не вертятся у меня на кончике языка.

Я слушаю еще несколько минут, закрыв глаза и напевая в такт музыке. Когда я открываю глаза на последней ноте, я поднимаю взгляд и вижу глаза цвета полуночи Сола, устремленные на меня. Он медленно опускает руки с черных клавиш цвета слоновой кости.

Мы смотрим друг другу в глаза, пока мое учащенное сердцебиение не начинает стучать в груди. Я подавляю внезапную потребность броситься к нему. Ошеломляющее ощущение настолько чуждо, что мне трудно бороться с ним.

Мне никогда особо не везло с парнями. Очевидно, что о том, чтобы отвезти кого-то к себе с Бурбон-стрит в арендуемый отцом дом, не могло быть и речи. Но даже после того, как я переехала в общежитие, никто никогда не поддерживал мой интерес. Если бы я выразила желание узнать кого-то поближе, парень неизбежно сбежал бы в горы, даже не спросив мой номер. Не говоря уже о том факте, что Джейми - худший ведомый из всех когда-либо существовавших. Каждый раз, когда я думала, что у меня есть реальный шанс на кого-то, он брал на себя роль старшего брата и отпугивал их.

Так что у меня нет опыта, чтобы пролить свет на то, что делать прямо сейчас.

Ни один мужчина — ни один — никогда не смотрел на меня так, как сейчас Сол. Это разжигает во мне потребность, которую я никогда не испытывала, даже в свои самые безумные маниакальные ночи. Это волнует и пугает одновременно.

— Я же говорил тебе, что ты это знаешь. — Голос Сола отрывает меня от моих мыслей.

— Что знаю? — спросила я.

— Песню. — Сол кивает в сторону пианино. — Ты напевала слова себе под нос. Я же говорил тебе, что ты их знала. Кажется, ты знаешь каждую песню, которую я играю. Даже те, которые я написал сам.

— О. — Я качаю головой, смутно припоминая, как спрашивала слова во время приступа паники. — Я не знаю французского текста. Но у меня всегда был дар предугадывать музыку. Мой отец любил шутить, что Маленькая Летти никогда не пропускает мимо ушей песню, не ознакомившись с ней предварительно.

Улыбка Сола слегка разгоняется.

— Моя мать была такой же.

— Твоя мать? — спрашиваю я, пытаясь вспомнить, что я слышала из новоорлеанских слухов. При всей любви Хайме к сплетням в консерватории Бордо, он терпеть не может говорить о самих Бордо.

— Она умерла.

Мое сердце сжимается от тяжести этих двух слов, и я хватаюсь за дверной косяк, чтобы не подойти к нему.

— Прости. Моего отца тоже нет. Моя мама сбежала, когда я была ребенком.

Боже, заткнись. Ему все равно.

— Мне тоже жаль, — говорит он. Его искренность пробирает до глубины души, и понять ее могут только люди, пережившие такое же горе. — Твой отец был великим музыкантом. В Новом Орлеане его любили.

— Ты знал моего отца? — мой голос срывается на последнем слове.

Он печально качает головой.

— Нет. Но я слушал его много раз. Мы с братом тайком ходили на Френчмен-стрит послушать, как он играет. Бен никогда не был большим поклонником музыки. Он пошел в моего отца. — Левый уголок его губ приподнимается, как будто он рассказал какую-то шутку, и я не могу не улыбнуться в ответ.

Но затем моя улыбка гаснет.

— Почему я здесь, Сол?

Не отвечая, он встает из-за пианино и засовывает руки в карманы спортивных штанов, прежде чем медленно подойти ко мне. Мой пульс учащается с каждым шагом, пока не останавливается всего в нескольких футах между нами. Напряженность в его взгляде не ослабевает, и мне внезапно приходится бороться с желанием убежать. Но я стою на своем и поднимаю подбородок, чтобы встретиться взглядом с его сверкающими полуночными глазами.

— Прошлой ночью у тебя был какой-то нервный срыв, — отвечает он, изучая мое лицо. — Ты приняла слишком много таблеток, и мне пришлось привезти тебя сюда, в мой дом под оперным театром. Это был единственный известный мне способ оказать тебе помощь, не отвозя в больницу. Я не был уверен, сколько таблеток ты приняла, поэтому заставил тебя их выплюнуть и попросил нашего семейного врача осмотреть тебя.

Факты не ранят мою гордость так сильно, как я ожидала, благодаря его мягкому тону. Я знала большую часть информации, но услышать все это в подробностях — очень много, чтобы разобраться.

— Я видела, как ты наблюдал за мной из пятой ложи. Потом ты исчез. Это напугало, и у меня случился приступ паники. Но как ты так быстро оказался в моей комнате? Как ты узнал, что я... — Я не заканчиваю предложение, слишком смущенная, чтобы произнести настоящее слово для обозначения того, что я сделала, когда приняла слишком много лекарств.

Его глаза блуждают по мне, как будто он ищет любой признак того, что я сбегу, прежде чем он ответит.

— Потому что я наблюдаю за тобой.

Я почти доказываю его правоту, когда моя реакция «дерись или беги» набирает обороты, только чтобы остановиться на замри.

— Ты... Следил за мной.

— Да.

Я жду объяснений, но когда он не вдается в подробности, я усмехаюсь.

— Что значит «ты наблюдаешь за мной»?

— Когда ты переехала в свое общежитие, я быстро понял, что ты можешь слышать, как я репетирую здесь. — Он указывает на вентиляционное отверстие над пианино. — В первый раз, когда ты написала слова к одной из моих песен и подпевала... — Он отключается, и благоговение в его голосе заставляет мое сердце трепетать. — Твой голос неземной, Скарлетт. Мне нужно было больше от тебя.

— Вот тогда-то и начались твои письма. — Я оглядываю комнату, не уверенная, что ищу, пока не нахожу небольшой письменный стол со свечами разных цветов и размеров, окружающий стационарный компьютер, и ноутбук. Это сопоставление прошлого и настоящего, как и он сам. — Ты действительно реален. Мой демон музыки.

— Я слышал это в одном из твоих текстов. Это подходит. Мир уже знает меня как Призрака Французского квартала. Но быть твоим демоном музыки - это то, чего я не знал, чего жаждал. Слышать твой голос, поющий мою музыку, - это… совершенство.

Гордость переполняет мою грудь, но я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на том, что на самом деле означают его слова в этой ситуации.