Сошествие в Аид (ЛП) - Райли Хейзел - Страница 20

Его губы дрогнули, почти выдав улыбку, но он сдержался.

— Ты права. У нас у всех есть второе имя, не связанное с греческими богами.

— И какое твоё?

Он качает головой.

— Это не твоё дело. — Я открываю рот, но он меня опережает: — Нет, не Антонио, если ты об этом, — бросает с усмешкой.

Поднимает палец, не давая мне продолжить.

— Самое худшее, что ты когда-либо делала. Быстро.

— Я переспала с парнем, у которого была девушка, — выпаливаю под давлением.

Хайдес усмехается — жёстко, насмешливо.

— Правда. Ты выглядишь как та, что не держит себя в руках.

— Ложь, — поправляю, торжествующе. — Я прекрасно контролирую свою вагину, и уж точно она не «подскальзывается» на занятых парнях.

Если я его удивила, он не подал виду. Его кадык заметно дёрнулся, и он кивнул, сдаваясь.

— Ладно.

— Теперь твоя очередь. Самое худшее, что сделал ты? — Я не собираюсь ломать голову над вопросами, если можно обернуть против него его же любопытство.

Он смотрит в пустоту, усмехается, будто вспоминая что-то забавное.

— Я переспал с девушкой, у которой был парень.

— Ложь.

Две серые радужки пригвоздили меня на месте.

— Правда.

Я хотела дать ему шанс. Хотела поверить, что он не окажется таким предсказуемым. Ошиблась. Не удивлюсь, если в его списке есть и замужние мамочки.

— Расскажи, что ты делала в детстве такого, что другим казалось странным.

Его голос прорывает мои размышления о предполагаемом послужном списке Хайдеса. Я переключаюсь. В голове пусто: в детстве я была «нормальной», ничего особенного. Значит, пора импровизировать.

— В пять лет у меня была одержимость бабочками. Я их почти не видела и была уверена, что они так редко показываются людям, потому что умеют забирать на себя их желания. Иногда подлетали, давали тебе шанс загадать что-то и уносили с собой. Поэтому всякий раз, когда я видела бабочку, закрывала глаза и думала о чём-то, чего хотела сильнее всего.

Он не ждёт и двух секунд, прежде чем ответить:

— Ложь. Но история красивая, кстати.

Я раскрываю рот:

— С чего ты взял?

— Есть общее мнение: врун отводит глаза, вертит ими туда-сюда. Это правда, но хороший врун смотрит прямо и держит лицо каменным. Именно это ты сейчас и сделала, — поясняет. — Что наводит меня на мысль, что ты привыкла врать, Хейвен. Так?

Я отступаю на шаг. Он прав. Но я не позволю ему повернуть разговор против меня. Его очередь.

— А теперь расскажи, что ты делал в детстве.

Он проводит языком по нижней губе. Глаза устремлены на меня, но лицо спокойное.

— Мне нравились насекомые, когда я был ребёнком. Впрочем, и сейчас. Меня бесило, как с ними обращаются люди: собакам и кошкам — забота и нежность, а паука или комара убить не жалко. У меня в саду был свой уголок — кладбище. Я хоронил там всех мёртвых насекомых, которых находил, делал им маленькие могилки, место, где они могли бы спокойно лежать навсегда. Гермес смеялся и звал меня «господином мёртвых насекомых».

— Правда, — шепчу. На самом деле не уверена, но очень хочется, чтобы это оказалось правдой. Это красиво; странно, но говорит о сердце. Чего не скажешь, глядя, как Хайдес ведёт себя в Йеле.

Он кивает, подтверждая мою догадку. Подходит ближе, нависает надо мной. Я внезапно чувствую себя маленькой и беззащитной.

— Чего ты хочешь больше всего на свете? То, чего не сказала бы никому. Даже себе боишься признаться.

Я не думаю.

— Власти, — вырывается шёпотом. — Мне не нужна «успешная карьера», мне нужна самая блестящая из всех. Хочу, чтобы меня боялись, чтобы ко мне относились с тем же уважением, что и к вам, Лайвли. Хочу быть лучшей, той, на которую указывают как на пример, но которую невозможно повторить.

Он улыбается:

— Правда.

Я отвечаю улыбкой:

— Ложь.

На его лице мелькает тень удивления. Шрам кривится вместе с ртом.

— Невозможно.

— Мне не нужна власть. И не нужно быть лучшей. Я хочу нормальной жизни, такой, где рождение второго ребёнка не становится катастрофой. — Я вдыхаю и решаюсь. — Мы с отцом и братом жили на тысячу триста долларов в месяц. Это означало самое необходимое, а порой и меньше. У нас была по одной паре обуви. И бывало, что она ломалась до зарплаты. В один месяц мы с братом порвали обувь одновременно. У отца не было денег купить две новые пары, даже самые дешёвые. Я взяла клей, кое-как подчинила свои и отдала Ньюту новые. Неделю ходила медленно, почти крадучись, лишь бы они не развалились на глазах у всех.

Хайдес слушает, будто заворожён. Его взгляд пронзает, и это должно бы раздражать, но… мне нравится.

— Вот ещё один повод хотеть власти.

— Нет. Такая жизнь учит хотеть оставаться смиренной. Никогда не забывать цену вещей.

Он собирается возразить, но сдается. Два очка у меня есть. Остался один шаг, и я в клубе. И часть меня хочет, чтобы он угадал правильно — чтобы услышать его ответы.

Хайдес начинает ходить вокруг, и я вынуждена стоять, хотя от его кругов меня почти мутит.

— Для меня всё просто. Я ничего не хочу. У меня уже есть всё.

— Кроме скромности.

Он пропускает мимо ушей.

— Ну? Правда или нет?

— Верю, что у тебя есть всё, — осторожно соглашаюсь. — Но если получаешь всё сразу, ты не умеешь по-настоящему ценить то, что имеешь.

Он резко останавливается у меня сбоку. Прищуривается, явно недовольный моей короткой, но точной оценкой. Сдёргивает худи, швыряет в кресла. Остаётся в белой футболке.

— Что ты имеешь в виду?

— Объясню метафорой. Представь, что мы собираем наклейки из альбома.

Он выгибает бровь:

— Я не люблю наклейки.

— Это гипотетика, Хайдес.

— Ладно, продолжай.

Я прикусываю щёку, чтобы не рассмеяться, и продолжаю:

— У меня один пакетик в неделю. Иногда два. Там и повторки, и ненужные картинки. Но вдруг попадается редкая, потрясающая. Я счастлива, любуюсь ею, приклеиваю и снова любуюсь. А у тебя — весь альбом сразу. Все картинки в один миг. Ты закрыл и бросил его в сторону. Никогда не задержался, чтобы оценить каждую по отдельности.

Хайдес стоит, руки на бёдрах. Если бы не видел, как его грудь поднимается и опускается, подумала бы, что он даже дышать перестал.

— Это глупость. Не хочу это обсуждать. Дальше.

— Как хочешь, — бурчу. — Но помни: мне остался всего один балл.

Он явно не думал об этом — я читаю это по его лицу. Хайдес открывает рот и тут же закрывает. У него наверняка тысяча вопросов наготове, но ни один не принесёт удовлетворения. Взгляд меняется мгновенно. Он делает шаг — и наши тела едва касаются друг друга.

— Меняем правила. Совсем чуть-чуть, — шепчет. — Хватит вопросов. Переходим к действиям.

Глаза скользят к моим губам. Фиксируются на них с такой напористостью, что я уверена: он специально хочет, чтобы я это заметила. Его рука появляется в поле зрения, ложится у основания моей шеи и скользит вверх, к затылку. По спине пробегает дрожь.

— Импровизируй. Сделай то, чего я меньше всего жду.

Я не двигаюсь. Лицо остаётся непроницаемым, но внутри начинается настоящая война.

Я могла бы его поцеловать.

Могла бы заехать кулаком по носу.

Врезать коленом между ног.

Открыть рюкзак, вытащить бутылку и вылить воду ему на голову.

Но всё это слишком просто. А он… он уверен, что держит контроль. Что может повлиять на меня. Он ещё не понял, кто я такая.

Я выскальзываю из его руки. Делаю шаг назад — ровно настолько, чтобы стянуть через голову свитер. Перед Хайдесом я остаюсь в одной майке. Он даже не удивляется.

— И что дальше? — подзадоривает.

Я хватаюсь за край майки — и скидываю и её тоже. Теперь на мне только джинсы и чёрный лифчик. Хайдес вдруг настораживается. А когда я откидываю руки за спину и расстёгиваю застёжку, его глаза расширяются.

Ткань падает к моим ногам. Хайдес не отводит взгляда вниз — он держит его прямо на моём лице. Челюсть сжата, дыхание рвётся сквозь нос.