Когда небо стало пеплом, а земля инеем. Часть 1 (СИ) - Юй Фэйинь - Страница 42

Лу Синь закрыл глаза. Попытка сжать кулаки отозвалась острой, очищающей болью в содранных костяшках. Он глубоко, с усилием вздохнул, пытаясь втянуть в себя воздух и вместе с ним — утраченный контроль над собой и ситуацией.

Он произнёс это с трудом, сквозь стиснутые зубы, словно признаваясь в самом страшном, немыслимом преступлении.

— Корректируем план.

Из-под сени капюшона послышался тихий, шипящий звук, похожий на смех цикад или шелест высохших листьев.

— В какую сторону? — проскрипело существо с притворной невинностью. — В сторону более… медленной мести? Более изощрённой? Более мучительной?

— В сторону отсрочки, — резко, почти яростно оборвал его Лу Синь, снова поворачиваясь к холодной стене, показывая спину своему странному, нечеловеческому слуге. — Пока я не разберусь, что… кто она такая на самом деле. А теперь оставь меня.

Мо Юань замер на мгновение, его тенеподобная форма словно вобрала в себя всё недоумение и интерес. Затем он медленно, бесшумно, как сгусток самой тёмной ночи, отступил назад, к окну. Его очертания снова начали расплываться, терять форму, превращаясь в клубящуюся, живую тьму.

— Как пожелаешь, хозяин, — проскрипел он, и его голос уже звучал отовсюду и ниоткуда одновременно, растворяясь в воздухе.

С этими словами тьма сжалась в плотный, идеально чёрный шарик, величиной с яблоко, и бесшумно выпорхнула в щель окна, словно её и не было.

Лу Синь остался один в полной тишине, с окровавленными, пульсирующими костяшками, с разбитым вдребезги планом мести и с новыми, пугающими, незнакомыми чувствами в груди.

Примечание.

Мо Юань (默渊) — Безмолвная Бездна

Глава 32

Атмосфера во дворце Тан Лань и впрямь претерпела разительную перемену. Воздух, ещё недавно густой и тяжёлый, словно пропитанный страхом и скрытыми угрозами, стал светлее, чище. Казалось, невидимые, но ощутимые шторы, веками копившие в себе пыль раболепия и ужаса, наконец приоткрылись, впуская внутрь живительные струи свежего воздуха и солнечного света. Даже евнух, встречавший её у входа с привычно опущенной головой и застывшей в поклоне спиной, на сей раз осмелился поднять взгляд и робко, почти незаметно тронуть уголки губ тонкой, пробной улыбкой. И случилось чудо — госпожа не обрушила на него ледяной гнев или презрительную насмешку. Вместо этого её губы тронула лёгкая, по-настоящему добрая улыбка, от которой её глаза, обычно столь суровые, смягчились. Евнух замер, поражённый, а потом его собственное лицо, иссечённое морщинами лет службы, медленно озарилось искренней, почти растерянной радостью, словно первый луч солнца после долгой полярной ночи.

Тан Лань заметила вдали, в арочном проёме, ведущем во внутренний сад, две фигуры. Сяо Вэй, с выражением трогательной заботы на лице, осторожно, почти благоговейно поддерживая под руку, помогала выйти во двор Ван Широнгу. Он опирался на палку, его лицо было бледным и осунувшимся, но в глазах светилась жизнь, а не покорность судьбе. Сердце Тан Лань сжалось от тёплой, щемящей грусти. Хорошо, — промелькнуло у неё в голове. Пусть гуляет. Пусть дышит свежим воздухом. Она уловила, как парочка переглянулись, как между ними пробежала тихая, понимающая улыбка, рождённая общими испытаниями и взаимной благодарностью. Возможно, в этой деревнно-каменной, холодной громаде дворца, среди интриг и ненависти, вопреки всему, зарождалось что-то хрупкое, но настоящее. Что-то доброе. И она, пусть ненадолго, стала его свидетелем и невольной хранительницей.

Тан Лань замерла на мгновение, наблюдая за парой. Любопытство, острое и щекочущее, заставило её сердце биться чуть быстрее. То ли от скуки, то ли от раздирающего желания увидеть хоть крупицу настоящей, неподдельной жизни в этом опостылевшем дворце, она, крадучись, словно кошка, двинулась вдоль стены, используя свисающие ветви плакучей ивы как прикрытие.

Она притаилась за толстым стволом старого дерева, затаив дыхание. Отсюда доносились обрывки их тихого разговора.

— … не надо так спешить, — слышался мягкий, заботливый голос Сяо Вэй. — Лекарь сказал, нагрузки должны быть постепенными.

Ван Широнг, опираясь на палку, сделал ещё один неуверенный шаг. Его лицо исказила гримаса боли, но он тут же попытался её скрыть.

— Я должен… должен снова стать полезным. Госпоже нужны сильные стражи, а не калеки.

— Госпоже нужны живые, — поправила его Сяо Вэй с неожиданной для неё твёрдостью. Её пальцы, поддерживающие его под локоть, сжались чуть сильнее. — И ты жив. Это главное.

Он остановился, переводя дух, и посмотрел на неё. Не как слуга на служанку, а как мужчина на женщину. В его глазах, привыкших к дисциплине и субординации, читалась неподдельная, глубокая благодарность и что-то ещё, более тёплое и трепетное.

— Если бы не ты… в те дни, после того кошмара… — его голос дрогнул. — Ты приносила мне еду, когда все боялись подходить. Ты меняла повязки…

— Тсс, — она легонько тронула его руку, и на её щеках выступил лёгкий румянец. — Кто-то же должен был. А Цуй Хуа… — она не договорила, лишь махнула рукой.

— Ты была единственным светом в той тьме, Сяо Вэй, — прошептал он, и его слова прозвучали так искренне, что у Тан Лань ёкнуло сердце.

Сяо Вэй опустила глаза, смущённая, но счастливая. Она не отняла свою руку, и он не отпустил её. Между ними повисло молчание, но оно было тёплым, наполненным пониманием и зарождающейся нежностью. Они стояли так, в лучах утреннего солнца, — он, всё ещё слабый, но уже с надеждой в глазах, и она, маленькая и хрупкая, но ставшая для него опорой и утешением.

Тан Лань отступила в тень, не в силах больше подглядывать. На её губах играла лёгкая, почти невесомая улыбка. Впервые за долгое время она наблюдала не за интригой или предательством, а за чем-то чистым и настоящим. И в глубине души, вопреки всей её собственной боли и одиночеству, ей захотелось, чтобы у этих двоих всё сложилось. Чтобы в этом холодном мире у них был свой маленький островок тепла.

— Госпожа! — вдруг скрипучий, нарочито подобострастный голос прозвучал прямо за её ухом, заставив Тан Лань вздрогнуть и отпрянуть, словно её застали за чем-то постыдным.

— Да что б тебя, Цуй Хуа, — вырвалось у неё с раздражением, — вечно подкрадываешься, как кошка на цыпочках! Или у тебя вместо ног подушечки?

— Тысяча прощений, госпожа, — поклонилась Цуй Хуа сегодня так низко, что, казалось, вот-вот достанет лбом до земли. Но её глаза, быстрые и острые, как иголки, метнулись в сторону удаляющихся фигур Сяо Вэй и Ван Широнга, прежде чем снова опуститься. Взгляд Тан Лань скользнул по служанке, и шестое чувство, обострённое опытом, ясно просигналило: держаться от этой женщины подальше. Она была как красивая, но смертельно ядовитая ягода — соблазнительная с виду и опасная при близости.

— Госпожа, к вам с неофициальным… визитом вторая госпожа Тан Сяофэн, — тихо и с подчёркнутой, почти неестественной покорностью произнесла Цуй Хуа. Вчерашний разговор явно не прошёл даром.

Но идиллическую тишину нарушили не вежливые объявления. Её разорвали резкие, быстрые, яростные шаги. Во внутренний двор, словно ураган, сметая на своём пути все условности и хороший тон, ворвалась Тан Сяофэн. Её обычно миловидное личико было искажено такой неприкрытой злобой, что отчего-то и без того заметный нос казался ещё больше и острее, напоминая клюв разъярённой хищной птицы. Она буквально подлетела к Тан Лань, её бедная служанка и запыхавшийся страж едва поспевали за её прытью, напоминая неуклюжий кортеж при катастрофе.

— Как ты посмела⁈ — её голос, обычно такой сладкий и притворно-нежный, сейчас визжал, как плохо смазанная дверь, от неконтролируемой ярости.

Тан Лань лишь озадаченно вскинула идеально очерченную бровь, глядя на эту сцену с видом человека, наблюдающего за внезапно закипевшим котлом. И будто из самой тени, беззвучно и мгновенно, за её спиной возник Лу Синь, его поза говорила о готовности в любой миг превратиться из статуи в грозную преграду. Воздух снова загустел, но на сей раз не от тепла, а от предчувствия надвигающейся бури.