Фата-Моргана 9 (Фантастические рассказы и повести) - Эллиот Уильям - Страница 125

— Так же, как, к примеру, Рэйли…

— Согласен, — ответил писатель, но, судя по всему, сравнение пришлось ему не по вкусу. — Во всяком случае, если мутация не нужна и нежизнеспособна — порожденный ею вид исчезнет. Она не дает жизнеспособного потомства.

— А как насчет гемофилии?

— Но гемофилией страдает незначительное количество людей, — ответил. Кейли после секундной паузы. — Я пытаюсь посмотреть на эту проблему глазами психолога и историка. Если бы в прошлом существовали телепаты, многое сложилось бы иначе…

— Почему вы считаете, что телепатов не было?

Кейли задумался.

— О, ну да. Согласен. В средние века их называли колдунами или святыми. Герцог Раин провел множество экспериментов… Но подобные случаи оказались преждевременными. Природа старается вытянуть выигрышный билет… Но с первой попытки это редко удается.

— Возможно, что и на этот раз природа обречена на проигрыш, а может быть, телепатия является лишь ступенью на пути к чему-то более значительному. Например, к телепортации и телекинезу…

— Для меня, обыкновенного человека, все это звучит как сказка. — Кейли явно заинтересовался и абсолютно забыл о собственных переживаниях, приняв Букхалтера не как телепата, а как человека, и почти полностью отказавшись от предвзятого отношения к способностям экстрасенсов. — В старые времена немцы вечно тешили себя тем, что их раса лучше остальных… э… как называлась эта восточная раса? Та, что жила на одном из крупных островов в океане?

— Японцы, — ответил Букхалтер, у него была великолепная память на всевозможные пустяки.

— Правильно. Так вот, они твердо верили в то, что являются высшей расой и потомками богов… Их рост был невелик; наследственность осложняла им контакты с другими расами… Но и китайцы были невысоки, южные китайцы, только у них не было легенд о высшей расе…

— Значит, вы считаете, что виновато окружение…

— Окружение, ставшее причиной массированной пропаганды. Японцы восприняли как религию буддизм, но полностью переделали его под свои нужды: самураи, воины древней Японии, были идеалом с завораживающе-бестолковым кодексом чести. Их принципом стала война с вышестоящими во имя подчинения нижестоящих. Вы когда-нибудь видели игрушечные деревья, изготовленные японскими ювелирами?

— Не припомню. А как они выглядят?

— Маленькие копии шпалерника, выполненные из драгоценных камней, с безделушками, свисающими с ветвей подобно плодам, и непременно с зеркальцем. По легенде первое подобное деревце было изготовлено для того, чтобы выманить из пещеры богиню Луны. Насколько я понимаю, леди настолько заинтересовалась безделушками и отражением своего лица, что покинула укрытие… Все принципы японцев носили прелестную обертку; все было подчинено одной цели: за прекрасными одеждами скрыть черные планы… У древних немцев это было тоже… Последний немецкий диктатор, его звали Адольф Гитлер, возродил древнюю легенду о Зигфриде… Все это можно назвать одним простым медицинским термином — рациональная паранойя. Немцы были поклонниками «домашней тирании», отцовской, не материнской, и у них были чрезвычайно крепкие семейные связи. Стараниями Гитлера это перешло на государство. Гитлер был назван «Всеобщим Отцом»… Вот так мы и пришли к Великой Войне, затем к Взрыву и, как следствие, к мутации телепатов…

— Благодаря которой появился я, — пробурчал Букхалтер, допивая свой напиток.

Кейли смотрел сквозь потолок в бескрайнюю даль вселенной.

— Забавно, — сказал он, спустя несколько минут, выходя из состояния задумчивости. — Та история с Всеобщим Отцом…

— Разве?

— Интересно, насколько эффектно подобная идея влияет на людей?

Букхалтер промолчал.

— Да, — продолжил писатель. — В конце концов, вы человек. И я обязан извиниться перед вами.

Букхалтер улыбнулся.

— Забудем о том, что прошло…

— Нет, я предпочту не забывать, — возразил Кейли. — Я вдруг понял, совершенно внезапно, что не так уж и важно, телепат вы или нет… Я хочу сказать… Она не делает ЧЕЛОВЕКА иным. Я говорил с вами…

— Часто людям, чтобы дойти до этой истины, требуются годы, — заметил Букхалтер. — Годы работы бок о бок с существом, о котором они могут думать лишь как о телепате, о «лысом»…

— Знаете, что я хотел скрыть в своих мыслях? — спросил Кейли.

— Нет, не знаю.

— Вы врете, как джентльмен. Благодарю. Но я хочу вам все рассказать. Понимаете? Хочу рассказать все сам. Я так решил. И меня не интересует, знаете ли вы о моем кошмаре или нет. Я просто хочу рассказать все сам, по доброй воле, чтобы вы поверили в то, что я вам теперь полностью доверяю. Мой отец… мне кажется, я его ненавидел… был настоящим тираном, и я, вспоминая детство, не могу забыть, как он меня бил, и это многие видели… Теперь, — Кейли пожал плечами, — после нашего разговора, эти воспоминания поблекли и не кажутся такими уж важными.

— Я не психолог, — ответил Букхалтер, — но если вас интересует мое мнение, то я полностью с вами согласен, это неважно. Вы давно расстались с детством и стали взрослым…

— Гм. Да-а. Я думаю, что и раньше это было неважно. Просто я сам себе мешал отделаться от этих воспоминаний… Вы помогли мне это понять. Теперь мне кажется, что я вас очень хорошо и давно-давно знаю. Войдите…

— Мы плодотворно поработаем… вместе, — сказал Букхалтер, и его лицо озарила улыбка. — Особенно с «Дариусом».

— Я постараюсь дать своим мыслям абсолютную свободу, ответил Кейли. — Честно говоря, я не возражаю против того, чтобы говорить вам ответы. Даже в тех случаях, когда они носят личный характер.

— Проверим… Хотите взяться за «Дариуса» прямо сейчас?

— Согласен, — ответил Кейли, и в его голосе не чувствовалось ни тревоги, ни подозрений. — Впервые о «Дариусе» мне рассказал отец.

Работа продвигалась легко и эффективно. За вечер они сделали больше, чем за две предыдущие недели. Испытывая глубокое удовлетворение от проделанной работы, Букхалтер заглянул к доктору Муну с радостной вестью, что работа сдвинулась с мертвой точки, после чего отправился домой, по пути перекинувшись мыслями с парой «лысых», работавших в том же издательстве.

Скалистые горы отсвечивали кровавым цветом, прохладный вечерний воздух приятно холодил щеки Букхалтера… Настроение и самочувствие были прекрасны. Он доказал, что дружба и взаимопонимание между обычными людьми и телепатами вполне возможна. Кейли был твердым орешком, но… Букхалтер улыбнулся…

Этель радовалась, в какой-то степени ей пришлось тяжелее, чем ему. С женщинами всегда так. Мужчины вечно озабочены, как бы сохранить свою независимость, а она с приходом женщины, как правило, исчезает. Что же касается женщин-нетелепатов, что же… То, что Этель была в конце концов принята в клубы и женские кружки Модока, говорит в пользу ее блестящих данных. Только Букхалтер знал, сколько огорчений доставляло ей постоянное ношение парика. Она скрывала отсутствие волос, и даже муж ни разу не видел ее без парика.

Затем мысли Букхалтера устремились вперед, в невысокий с двумя пристроями домик на холме, и встретились с мыслями жены… То было гораздо большее, чем поцелуй при встрече супругов-нетелепатов. И всегда в этой приветственной мысли присутствовало чувство ожидания, все усиливающееся и усиливающееся… до тех пор, пока не раздастся щелчок открывающейся двери и они не обнимутся. «Вот, — подумал он, — ради этих минут и стоит быть телепатом».

За обедом радость Букхалтера распространилась и на Эла, сделав его пищу более вкусной, а воде придав привкус старого вина. Слово «дом» для телепатов имело гораздо более глубокий и волнующий смысл, чем для всех остальных, ибо включало в себя понятия, неведомые нетелепатам.

«Зеленый Человек спускался с горы. Болотные тролли пытались загарпунить его…»

— Эл, — сказала Этель, — ты по-прежнему думаешь только о «Зеленом Человеке»?

Что-то ледяное, полное ненависти, вызывающее лишь омерзение и ужас, промелькнуло в воздухе — словно град ударил по нежной луговой траве. Букхалтер выронил салфетку и поднял глаза, ничего не понимающий и полностью сбитый с толку. Он ощутил, как мысль Этель сначала отпрянула, а затем коснулась его разума, и постарался хоть немного ободрить ее. Но по другую сторону стола сидел молчаливый, настороженный мальчуган. Он понял, что совершил грубую ошибку, и пытался укрыться в неподвижности. Его разум был еще слишком слаб, чтобы поставить сколько-нибудь надежный, барьер. Прекрасно понимая это, он сидел совершенно спокойно, ожидая, пока эхо мыслей разобьется о стену молчания.