Фата-Моргана 9 (Фантастические рассказы и повести) - Эллиот Уильям - Страница 58

Очень скоро он снова стал нормальным волком и почти забыл о своей жизни без клетки. Только во сне порой возвращалась к нему память о двуногом существовании, и тогда он вздрагивал и тихонько скулил. Но подруга прижималась к нему покрепче, успокаивающе облизывала, и кошмары проходили.

И только один раз, когда он уже провел в клетке почти полгода, ему вспомнилось все. Это случилось, когда мимо его клетки прошла женщина, катя перед собой маленькую коляску.

Он узнал ее запах, как и лежащего в коляске маленького существа, хоть он его и не видел. Уткнувшись в решетку клетки, он глубоко и долго втягивал этот запах. И женщина, катившая коляску со своим нежданным ребенком, пристально посмотрела на него, заглянула в глубину горящих желтых глаз и, похоже, поняла, кем он был.

И с ужасом он подумал, что этот несчастный ребенок, беспомощно спящий в коляске, однажды лунной ночью почувствует желание встать на четыре лапы, обрасти пушистым мехом и красться сквозь тьму… И так никогда и не узнает, чего же он ищет и что толкает его на эти поиски.

Перевод с англ. Т. Завьяловой

Джоанна Ватцек

ДУЭЛЬ

Когда Джанин прекращала говорить, то порою, как сейчас, например, казалось, что вместе с речью у нее останавливается и дыхание и она всецело поглощена звуками. Проникающая сквозь толстые стены старого «Вирджиния-хаус» тишина накапливалась в здании и словно спрессовывалась.

— Дорогая, ты точно уверена, что здесь тебе не слишком одиноко? — в который раз спросил ее Лоренс.

— Нет-нет, со мной все в порядке, — поспешно заверила она, улыбаясь. — И прекрати, пожалуйста, волноваться. Все прекрасно. — И рассудительно добавила: — Мы ведь должны были сюда переехать. Другого места для нас просто-напросто не было, не правда ли? А теперь, когда все деньги потрачены на меня, и думать об этом не стоит. Ты согласен, милый?

— Верно, — согласился Лоренс после короткой паузы, — но я забыл, насколько это место безлюдно. Одно твое слово…

Вместо ответа Джанин отвернулась к окну, ее гибкие, изящные руки покоились на подоконнике. Окно было высокое и круглое и походило на иллюминатор. Через него открывался вид на простирающиеся до самого горизонта леса.

Прошла минута, и Джанин, весело поджав губки, вновь повернулась к мужу.

— Тебе здесь будет хорошо работаться. А я, чтобы не спугнуть возникающие идеи, постараюсь не докучать. Обещаю.

Она грациозно подошла к кухонному столу, где он сидел, отдыхая, и пока супруг продолжал распаковывать вещи, приготовила ужин. Ужин состоял из консервов, но Джанин подала его на великолепном тончайшем фарфоре, а стол предварительно накрыла белоснежной из дамаскина скатертью. Фарфор она распаковала прежде всего, в то время как Лоренс доставал постельное белье и одеяла, заправлял кровать и приводил кухню в рабочее состояние.

Нераскрытые ящики и коробки валялись в столовой по всем углам, но посуда сияла и переливалась золотистыми и пастельными тонами, и Джанин, то и дело обводя ее взглядом, получала неизменное эвдовлетворение.

Этот оттенок роскоши следовал за ней повсюду, он являлся частью ее самой, был неотъемлемым элементом той ауры, что делала ее уникальной и очаровательной женщиной.

Взгляд скользил по стенам, ничем не прикрытым, со стен рассеянно перебегал на такие же голые полы и дальше, дальше, в другие комнаты, где перевезенная из квартиры мебель отзовется вскоре гулким эхом.

В этот час, когда голубые сумерки сползали на запад, в уединенные, тихие долины, смотреть в окна ей не хотелось.

Старый «Вирджиния-хаус» представлял собой все, что осталось от некогда огромного имения «Вирджиния-истэйт». Он перешел к Лоренсу по наследству от отца, поколением ранее занимавшегося разведением чистопородных лошадей и благородно обанкротившегося в истинно джентльменском духе. Окружающие особняк земли были давно уже проданы, осталось лишь само здание да прилегающие к нему непосредственно несколько акров — на них покупателя просто не нашлось бы, ибо «Вирджиния-хаус» располагался слишком уж далеко от ближайших жилых мест. Итак, хозяин дома, находившийся в отлучке с ранних детских лет, наконец вернулся.

За домом, в высокой, густой траве, все еще можно было наткнуться на остатки конюшен и построек для слуг, и нужно было быть осторожным, чтобы не угодить невзначай в притаившиеся меж торчащими из земли камнями фундамента неожиданные ямы.

По дальней части луга протекал ручей. Пересекали его по незатейливо сколоченному дощатому мостику и пересекали те, кто хотел попасть на вторую из двух разделенных ручьем половин родового кладбища. Надгробия глубоко вросли в землю и в большинстве своем заросли травой и мелким кустарником. С дальней стороны позабытых могильных плит наступал лес.

В вечерней тишине журчание ручья доносилось до раскрытых окон, и они слышали его лучше, чем днем, когда распаковывались.

Лоренс посмотрел на жену, и то ли наклон ее головы, то ли выражение какого-то смутного страха на ее лице заставили его тоже прислушаться к стремительно текущей по камням воде. Он подумал, а вернее, почувствовал, насколько, должно быть, странным и зловещим кажется ей поднимающийся над ручьем туман, к которому он в детстве так привык и воспринимал не иначе как часть летнего вечера.

— Уедем отсюда сразу же, как появятся деньги, — пообещал он лишенным выражения голосом, прислушиваясь к тишине и затаенному дыханию Джанин.

— Хорошо, милый.

Позднее, лежа в постели и прижимая к себе дрожащее тело, Лоренс спросил:

— Тебе холодно, родная?

— Нет, что ты. С чего ты взял? Просто задремала. Спокойной ночи, дорогой.

— Спокойной ночи, милая.

Перевернувшись на другой бок, Джанин следила, как столбик лунного света крадется по темной комнате, как перемещаются вместе с ним мрачные тени, как он достиг кровати и заполз на покрывало. Испуганно ахнув, она перекатилась обратно под бок к Лоренсу. Кто-то очень давно говорил ей, что луна не должна проникать в спальню и светить над спящими.

— Не могу уснуть, — в отчаяньи прошептала она, — закрой окно, Лоренс, умоляю тебя. Пусть луны не будет. Пожалуйста, сделай так, чтобы луны не было!

Моментально проснувшись, Лоренс соскочил на пол и, подойдя к окну, подвесил на крючки для штор свой халат.

— Так лучше, милая?

Джанин облегченно вздохнула:

— Лучше. Гораздо лучше. Спасибо, мой дорогой.

— Сейчас уснешь? Или принести что-нибудь?

— Нет-нет, спасибо. Ты — самый хороший. — Она тихо засмеялась. Темнота принесла ощущение покоя и безопасности. — Не стой там, иди ко мне. Дай снова тебя обнять, и мы вместе сладко заснем.

К концу недели все вещи были разложены, шторы и портьеры развешены, мебель стояла на своих местах. Ближайший сосед фермер — жил от них примерно в полутора милях, и Лоренс нанял одного из его сыновей подстригать газоны, а семнадцатилетняя дочь Триза ежедневно приходила убраться и навести порядок. Дважды в неделю они с Джанин отлучались в город за покупками, молоко и почта доставлялись исправно.

Потекла обычная, размеренная жизнь. Лоренс работал, а Джанин держала обещание, не мешала ему и не искала для этого никаких предлогов. Обед она приносила на подносе и оставляла у дверей.

Однажды, когда день уже клонился к вечеру, Лоренс спустился вниз. Дождь шел с самого утра, Джанин он почти не видел и, обнаружив ее в гостиной, сидящей со скрещенными ногами на восточном коврике на полу перед камином, немало удивился.

Будучи немыслимым сорванцом, он и сам любил так сидеть. Но в камине всегда потрескивал огонь, а мать читала вслух что-нибудь о Робин Гуде или рыцарях короля Артура. Сейчас же огня в очаге не было. Только холодные угли и зола.

Он подошел, но Джанин не слышала. Что-то на полу перед ней поглотило все ее внимание. В полутьме, при необычно тусклом освещении она более чем когда-либо напоминала женщину с гравюры Дюрера — красивая, но красивая не в общепринятом смысле этого слова, а из тех, кто приковывает к себе ваше внимание и кого невозможно забыть.