Человек, рисующий синие круги - Варгас Фред - Страница 9

Попав на улицу Эмиля Ришара, мрачный и идеально прямой проход через кладбище Монпарнас, Данглар понял, почему та женщина решила подать жалобу. Обнаружив причину, он почти почувствовал облегчение.

Дело начало принимать скверный оборот.

– Ты видел? – спросил он Конти.

Перед ними были останки раздавленной машиной кошки, очерченные синим кругом. Нигде не было ни пятнышка крови, животное, видимо, подобрали в канаве спустя несколько часов после его гибели. На сей раз зрелище было действительно угнетающим: бесформенный комок грязной шерсти, наводящая тоску улица, синий круг и уже знакомое: «Парень, горек твой удел, лучше б дома ты сидел!» Словно ведьмы всем напоказ устроили здесь свой жалкий шабаш.

– Я закончил, – окликнул Конти Данглара.

Возможно, это было глупо, но Данглару показалось, что увиденное произвело на Конти впечатление.

– У меня тоже все, – отозвался Данглар. – Пора смываться, не нужно, чтобы нас застукали ребята из здешнего участка.

– Еще бы, – согласился Конти. – Интересно, за кого бы они нас приняли?

Адамберг флегматично выслушал доклад Данглара, не выпуская изо рта сигарету и прищурившись, чтобы дым не щипал глаза. Единственное, что он сделал, – это разом отхватил зубами ноготь на пальце. А поскольку Данглар в общих чертах уже представлял себе, что за человек его начальник, он понял: Адамберг оценил значение находки на улице Эмиля Ришара.

Как именно оценил? На сей счет у Данглара пока не было определенного мнения. То, как работает голова Адамберга, по-прежнему озадачивало и пугало Данглара. Иногда на какое-то мгновение у инспектора возникала мысль: «Держись от него подальше».

Тем не менее он знал: как только в комиссариате сообразят, что начальник тратит свое время и время своих подчиненных на поиски человека с кругами, инспектору Данглару придется его защищать. И постарался подготовиться.

– Вчера была мышь, – произнес Данглар, словно рассуждая сам с собой, а на самом деле репетируя будущую речь перед коллегами, – сегодня кошка. Довольно мерзко. Но еще были часы. Тут Конти, конечно, прав: часы-то никто не убивал.

– Убивал, еще как убивал, Данглар, – произнес Адамберг. – Завтра с утра продолжим. Я собираюсь повидаться с Веркором-Лори, психиатром, он первый обратил внимание на это дело. Мне интересно узнать его точку зрения. А пока помалкивайте. Чем позже надо мной начнут потешаться, тем будет лучше для всех.

Перед выходом Адамберг отправил послание Матильде Форестье. Ему понадобилось меньше часа, чтобы отыскать ее Шарля Рейе, он лишь обзвонил основные учреждения, привлекающие к работе слепых: мастерские настройщиков, издательства, консерватории. Рейе уже несколько месяцев находился в Париже, он проживал в одном из номеров «Отеля Великих людей» близ Пантеона. Сообщив эти сведения Матильде, Адамберг тут же выбросил их из головы.

Ничем не примечательный человек, подумал Адамберг, едва взглянув на Рене Веркора-Лори. Комиссар был огорчен, поскольку всегда ждал от людей слишком многого, и неминуемые разочарования причиняли ему боль.

Нет, в нем решительно не было ничего примечательного. Ко всему прочему, этот психиатр был способен кого угодно вывести из себя! Он постоянно прерывал свою речь репликами вроде: «Вы меня понимаете? Вы следите за моей мыслью?» – или заявлениями типа: «Вы, конечно, согласитесь, что самоубийство Сократа не нужно принимать за образец», – не дожидаясь ответа, поскольку это все равно было бы напрасно. Вообще Веркор-Лори тратил время и немыслимое количество слов впустую. Толстяк доктор откидывался в кресле, держась руками за пояс, затем замирал, изображая раздумье, и наконец резко подавался вперед и бросал очередную фразу: «Комиссар, наш клиент существенно отличается от других…»

Между тем доктор, само собой разумеется, вовсе не был кретином. А когда они проговорили четверть часа, дело вообще пошло на лад – не блестяще, но вполне терпимо.

– Если вам интересно узнать мнение врача-клинициста, – с нажимом произнес Веркор-Лори, – то скажу, что наш с вами клиент не принадлежит к категории «нормальных» маньяков. По определению, маньяки – личности маниакальные, и об этом нельзя забывать, вы меня понимаете?

Похоже, Веркор-Лори пришел в восторг от собственных слов. Он продолжал:

– Будучи маниакальными личностями, маньяки крайне точны, придирчивы, склонны придумывать для себя определенные ритуалы и неукоснительно им следовать. Вы следите за моей мыслью? А объект наших исследований – что же мы видим у него? В его случае определенного ритуала нет ни в выборе предмета, ни в выборе места или времени совершения действия, не прослеживается ритуальность даже в количестве кругов, нарисованных в течение одной ночи… Вот! Вы чувствуете, какой колоссальный сбой! Все параметры его поступков: предмет, место, время, количество – постоянно меняются, словно это зависит от обстоятельств. А между тем, комиссар Адамберг, у настоящего маньяка ничто не зависит от обстоятельств. Вам понятно, что я имею в виду? Это тоже характерная черта маньяка. Маньяк скорее подчинит любые обстоятельства своей воле, чем сам им поддастся. Никакие случайности не могут стать достаточным препятствием для неуклонного развития их мании. Не знаю, понимаете ли вы меня.

– Итак, вы считаете, что этот маньяк – необычный? Даже можно сказать, он и не маньяк вовсе?

– Да, комиссар, можно сказать и так. Отсюда возникает море вопросов: если речь не идет о маньяке в патологическом смысле, значит, появление кругов служит некой цели, хорошо продуманной автором, значит, наш клиент испытывает неподдельный интерес к тем предметам, на которые он нам указывает, на которые старается обратить наше внимание. Вы следите за моей мыслью? Чтобы, к примеру, дать понять, что человеческие существа не ценят вещи, ставшие им ненужными. С того момента, когда вещи отслужили свой срок и выполнили свое предназначение, наши глаза перестают даже воспринимать их как материальный объект. Я указываю пальцем на тротуар и спрашиваю вас: «Что это там лежит?» А вы отвечаете: «Ничего». В то время как на самом деле, – доктор подчеркнул последние слова, – там целая куча всяких вещей. Вы меня понимаете? Мне думается, наш незнакомец бьется над целым рядом мучительных вопросов – метафизических, философских, даже, если хотите, поэтических: они связаны с тем, каким образом человек решает, когда начнет и когда закончит свою реальную жизнь та или иная вещь, и полагает, что это в его власти, притом что, по мнению нашего клиента, вещи существуют независимо от людей. Главное, чего я хотел, когда выражал свой интерес к этому субъекту, – это предупредить всех: будьте осторожны, не шутите с такого рода манией; человек, рисующий круги, вероятно, обладает ясным умом, только не знает, как по-иному, не прибегая к подобным акциям, выразить свои идеи. А его действия доказывают, что его ум если и расстроен, то, безусловно, очень тонко организован, вы меня понимаете? Во всяком случае, у этого господина очень мощный интеллект, поверьте мне.

– Но последовательность его действий имеет отклонения: мышь, кошка – это ведь не вещи.

– Я вам уже говорил, что в этой истории меньше логики, чем может показаться на первый взгляд; логики было бы больше, если бы речь шла о настоящей мании. Вот это и сбивает с толку. Однако, с точки зрения нашего клиента, он нам демонстрирует, что смерть превращает живое существо – и это правда – в неодушевленный предмет с того самого мгновения, когда тело лишается аффективности, то есть перестает чувствовать. С того мгновения, когда крышка перестает закрывать бутылку, эта крышка становится ничем, с того момента, когда тело твоего друга перестает шевелиться… чем становится твой друг? Вопросы примерно такого порядка и терзают ум нашего приятеля… назвать их можно одним словом: смерть.

Веркор-Лори резко откинулся назад в своем кресле и сделал длинную паузу. Он посмотрел Адамбергу прямо в глаза, словно говоря: «А теперь настало время обратиться в слух, потому что сейчас я сообщу вам нечто из ряда вон выходящее». И Адамбергу подумалось, что ничего такого, пожалуй, не произойдет.