Слезы на камнях - Суренова Юлиана - Страница 23

Гость болезненно поморщился, устало взглянул на ремесленника:

– Хранитель хочет видеть тебя, Рур, – проговорил он.- И успокойся, ты ни в чем не виноват. Дело в другом…

– Хозяин хочет обсудить чаши?

– Чаши? – в глазах служителя отразилось удивление. – Какие чаши?

– Ну… заказ, – он указал рукой на приготовленную глину. Но тогда зачем стражи?

А если дело в чем-то ином, тогда в чем же? Единственный дар, которым он обладал, была способность делать глиняную посуду. Его разум лихорадочно искал объяснение.

И тут он вспомнил… "Скоро ведь полнолуние! – мелькнуло у него в голове. – Скоро прилетит… и тогда… – его вновь окатил холодом страх. – Тогда понятно, почему он пришел с воинами… " – Если дело в жертвоприношении… Если вы решили изменить жребий и… Я, конечно, приму судьбу, понимая…

– Идем, Рур, – качнув головой, проговорил гость. – К чему пугать себя ложными предчувствиями, теряться в догадках, когда тебе достаточно лишь последовать за мной, чтобы узнать истину,

– Да, конечно, – он только сейчас понял, что своей медлительностью заставлял ждать Хранителя и заторопился. Суетясь, он, наконец, вытер руки о фартук, который поспешно стянул с себя на ходу, оставляя в мастерской, через порог которой он, наконец, переступил.

Он не помнил, встретился ли ему кто-нибудь на пути от дома до храма. Временами ему казалось, что он чувствовал на себе чьи-то пристальные взгляды, от которых веяло болью и тоской. Но он даже не поднял голову, чтобы посмотреть на встречных.

В минувшие дни дороги он ни раз мысленно возвращался к этому мгновению, пытаясь не столько вспомнить, сколько угадать, кто же был тем незнакомцем, провожавшим его в путь. И всякий раз видел в своем воображении разные образы: то испуганное личико невесты, то печальное лицо призрака отца, то освещенный неземным светом лик богини, заранее знавшей, что произойдет дальше…

Вслед за служителем Рур поднялся на священный холм, вошел в зал приемов.

Ему доводилось прежде раз или два бывать здесь. И, все же, мастер знал, что, сколько бы ни было этих встреч, каждая последующая будет не просто новой, но особой, неповторимой, первой в своем роде, когда каждая вещь в этом зале – цветной камень в мозаике пола, фреска на стене или ваза с цветами возле окон – имела бесконечное множество сторон, непохожих одна на другую, которыми можно было любоваться, восхищаясь, целую вечность…

Гончар не сразу заметил Хранителя, когда же все-таки увидел его,с поспешностью, призванной оправдать опоздание и скрыть смущение, склонился в низком поклоне.

Он не смел произнести ни звука, ожидая, когда хозяин города первым заговорит с ним.

Но маг тоже молчал, погруженный в какие-то свои размышления.

Седовласый старик в длинных свободных одеяниях сидел на троне застывшим каменным изваянием, в каких-то своих чертах походя на изображенного на одной из фресок легендарного царя-основателя. Точно так же на его коленях лежал развернутый свиток. Пожелтевшую от времени бумагу покрывали выцветшие, поблекшие символы-слова, поглотившие все внимание Хранителя. В его глазах не скрываясь поблескивали печаль и глубокая боль, которые, казалось, переполняя пределы век, выливались на щеки блеклой старческой слезой.

Жрец подошел к нему, наклонился к самому уху:

– Я привел его, Шед.

– Что? – вскинул тот голову, взглянув на собеседника с непониманием.

– Гончар, – объяснил служитель, указывая рукой на застывшего посреди огромной залы маленького неказистого человека. – Он здесь.

– Да, Гешт,спасибо, -маг, наконец, пришел в себя. Не скручивая рукопись в свиток, словно зная, что она еще понадобиться, он проговорил:

– Подойди, мастер Рур. Нам нужно поговорить с тобой.

– Хозяин, – тот послушно приблизился, застыв в нескольких шагах.

– Садись, – Хранитель указал на один из невысоких трехногих табуретов, стоявших возле трона.

– Но…- тот в замешательстве взглянул на хозяина города, не смея ни ослушаться воли хозяина города, ни сделать то, чего он, простой ремесленник, был недостоин.

– Садись, говорю тебя! – прикрикнул на него Хранитель. Его голос вдруг сорвался, перешел в хрип, затем – тяжелый сухой кашель.

В тот же миг служитель, который был таким же сухим стариком, как и его хозяин, однако неведомо каким образом сохранил воистину юношескую быстроту и ловкость, достал из-за трона серебряный кубок с густым тягучим отваром, над которым поднимался едва заметный дымок, спеша передать его магу.

– Не надо, Гешт, – поморщившись, отстранился от него Хранитель. – Сейчас не до этого, – просипел он.

Бровь служителя поползла вверх, показывая одновременно и удивление, и несогласие.

– Для этого, – делая резкое ударение на последнее слово, заговорил служитель, весь вид которого говорил, что он не собирается отступать, и будет настаивать на своем до победного конца, – всегда должно быть и есть время. Даже если твое здоровье не заботит тебя, то оно беспокоит город, когда от него зависит наша жизнь, наше будущее.

– Разве это жизнь, – качнув головой, старик тяжело вздохнул. – Лучше уж спать вечным сном под снегами пустыни, чем… – он не закончил фразу, поморщившись, словно от нестерпимой боли.

– Да, боги посылают нам тяжелое испытание, но мы должны… – начал служитель, однако хозяин города не дал ему договорить, резко прервав:

– Тяжелое?! – воскликнул он, вскочив с трона и повернувшись всем корпусом к Гешту, устремив взгляд цепких холодных глаз на лицо служителя. – Безжалостное – ты хотел сказать!

– Шед…- служитель качнул головой, собираясь остановить Хранителя, но последний не дал ему вставить больше ни слова.

– И Кто! – спустившись с помоста вниз, на мозайчатый пол зала приемов, Хранитель, заложив руки за спину, наклонившись вперед, стал нервно расхаживать от застывших поодаль каменными изваяниями воинов до служителя, глядя при этом себе под ноги с таким видом, словно считает камешки в мозаике. – Кто!-повторил он, нервно дернув головой. – Повелитель небес! Именно тот бог, который всегда был покровителем смертных, нашим защитником, помощником и… – он что было силы сжал губы, сдерживая готовый сорваться с них стон отчаяния.

– Шед… – служитель повторил попытку остановить хозяина города, но все его старания вновь канули в бесконечность снежной пустыни, когда маг, не обращая на него никакого внимания, не в силах не только выслушать, но даже услышать, продолжал:

– Да, наша несокрушимая вера в господина Шамаша заставляет искать хотя бы какое-то объяснение происходящему… Что дракон, который прилетает к нам каждое полнолуние, действует не по Его воле… Но кто еще может послать дракона? Ведь этот крылатый исполин не подчиняется никому, за исключением своего хозяина, бога солнца! Тогда мы вспоминаем о том, что Он болен…

– Но это действительно так! – прошептал Рур. Пусть он не был служителем, чтобы знать все, доступное смертному, о небожителях, пусть боги не говорили с ним, как с наделенным силой, но он был одним из жителей этого города, оказавшегося на пути божественной воли, и не мог не задумываться о причинах происходившего, как делали все вокруг, начиная от последнего раба и кончая, как он теперь видел, хозяином города.

Их оазис всегда был тихим спокойным местом. Был. Маленькое, краткое слово, но как оно все меняло, сколько в нем было боли и безнадежности!

И, ведь, казалось бы, с тех пор, как все изменилось, прошло-то всего ничего, два года. Или три… Горожане до сих пор никак не могли поверить, что все изменилось, сжиться с этой мыслью, представляя происходившее как случайность или сон, который скоро закончится и все вернется на пути свои.

Рур сам так думал, видя лишь картинку в старой книге, сказку: жил был город, и был он светел и радостен. Но однажды, в полнолуние, прилетел дракон, который был жесток и свиреп. Он сжег своим огнем ниву и луг, оглушил всех вокруг громким ревом, пугая людей, заставляя их, повинуясь своему страху, сперва бежать, ища убежище, а затем, во власти ужаса, покинуть их, выйти на обоженную, почерневшую, не успевшую еще остыть землю и замереть, ожидая того мгновения, когда вестник небожителей донесет до них волю богов.