Слезы на камнях - Суренова Юлиана - Страница 60

– Зачем ты завела со мной этот разговор? Что тебе нужно от меня?

– Ты привык, что все тебя о чем-то просят?-она взглянула на него, как Шамашу показалось, даже с долей сочувствия.

– Да.

– Мне нечего просить.

– А бессмертие?

– Зачем оно старухе? Чтобы вечно мучиться? Ты мог бы вернуть молодость моему телу, но в душе, в своих глазах я все равно осталась бы такой, какая сижу сейчас перед Тобой – больной и дряхлой. Хотя… Может быть, я и кривлю душой. Каждому есть что попросить. Кто ничего не хочет, никуда не стремится, ни о чем не мечтает – сам ложится в смертную постель.

– Что же нужно тебе?

– Поговорить с богом. Моя мечта исполнилась. Теперь, в том сне, что продлится вечность, мне будет о чем вспоминать.

– Неужели в твоей столь долгой жизни не было больше ничего, чем можно было бы заполнить пустоту?

– Я пережила своих родителей. Они умерли – я забыла их. Я забыла детей, когда они ушли, оставив меня в снегах пустыни.Последний миг, когда я видела их, стер из памяти все остальное. Я вернулась в город, переступив через прочтенные за моей спиной заклинания. С тех пор я не вспоминаю о богах, имена которых были в нем произнесены… Странно, – с ее губ вдруг сорвался грустный смешок. – Они перечислили почти всех небожителей, даже тех, о ком я в жизни и слышать не слыхивала… А не назвали троих самых сильных… – потом она, взглянув на Шамаша, вдруг, кряхтя, тяжело поднялась с камня, который на поверку оказался старым, стесавшимся и потерявшим от времени форму невысоким каменным стулом. – Что же это я, на пороге тебя держу? Все-таки, гость… Проходи в дом, – потянув за поржавевшее кольцо, она открыла покосившуюся скрипучую дверь, за которой чернело чрево комнатушки. – Не откажи уж старухи в милости…

Она стояла, придерживая дверь, и ждала, пока бог войдет первым.

Шамаш не был высок ростом, но дверной проем оказался настолько низок, что ему пришлось нагнуть голову.

– Прости, повелитель небес, – проскрежетал рядом голос старухи. – Я знаю, что мне следовало бы разобрать камни,освобождая тебе путь, да тяжелые они больно, не под силу это мне. И, потом, жилище мое такое же ветхое, как я сама – за один камень потянешь, вся стена рухнет. Так что уж не серчай на старуху…

Внутри царил полумрак, лишь в дальнем углу горел бледный пламень камина, которого не хватало, чтобы осветить жилье – разве что наполнить его алыми бликами да длинношеими тенями.

– Раньше-то я получше жила. Не ахти как богато – не купчиха ведь, так, жена и мать ремесленников, но в достатке, всегда была сыта, одета. А сейчас… Да много ли мне теперь надо? Одна я – не о ком беспокоиться. Гости не заходят – некому блеском богатств глаза слепить. Вот ты только пришел. Так тебе людские сокровища – что богатею медяк. Для тебя другое ценно…

– Да уж, это точно, – донесся смешок из мрака. – Что золото для того, кто создает его из воздуха?…Закрой дверь, старуха. Нам чужие уши и незваные гости не нужны.

Глаза Шамаша, видевшие в мраке столь же ясно, как в свете дня, быстро привыкли к кривому зеркалу теней, в котором все представало несколько в искаженном виде.

Впрочем, ему не нужно было видеть ждавшего его в комнатушке, чтобы узнать.

Повелитель небес прошел к огню, сел на каменный стул рядом с ним.

– Бог погибели, – прежде, чем исполнить волю Губителя, напомнила тому старая горожанка, – ты обещал…

– Да, помню, – странно, но Нергала ничуть не разозлился ни на ее медлительность, ни на эту странную для столь слабого и беззащитного существа настойчивость. – Не бойся. Я сдержу свое слово. На этот раз, сдержу… Да, старуха,ты можешь остаться. Мы оба, – он качнул головой в сторону спокойно сидевшего напротив него Шамаша, – любим, когда есть свидетели… А ты – очень удобный свидетель: что услышишь – то забудешь, что вспомнишь – сохранишь, о чем захочешь рассказать другим – не сможешь, а если что и скажешь – тебе никто не поверит… Кстати, – он повернул голову к богу солнца, – знаешь, о чем она попросила? Ни за что не догадаешься. Сразу видно – выжившая из ума старуха. Не о бессмертии, не о мести, даже не о пустоте…

– Она просила тебя не начинать со мной бой в этих стенах.

– Да, – Нергал взглянул на него с долей удивления. – Однако, ты догадлив, – впрочем, его поразило совсем не это – то, что повелитель небес заговорил с ним, вместо того, чтобы и дальше хранить отрешенно холодное молчание.

– Ты не гневаешься на меня, бог солнца?-с долей напряжения, не скрывая дрожи голоса, спросила горожанка.

– Нет, – Шамаш оставался спокоен.

– Ты знал…

– Конечно, он знал! – воскликнул Нергал. – Еще бы ему не знать! Он умеет слушать и слышать. А ты так прозрачно намекнула ему: три великих бога, чьи имена не были произнесены при изгнании! Его – потому что его именем на смерть не обрекают.

Кигаль – потому что она и есть повелительница смерти, а дважды одно не повторяют.

И мое. Потому что обо мне вообще не вспоминают, разве что в проклятиях… В общем, нужно быть глупцом, чтобы не понять.

– Я должна была убедиться…

– Что не идешь против его воли? Воистину,старуха, ты выжила из ума! – усмехнулся Нергал. – Как бы он, скажи мне на милость, мог отказаться от твоего приглашения?

Повернулся бы и ушел, ничего не объяснив? Или сказал бы, что не хочет со мной говорить? И почему не хочет? Потому что встреча может закончиться сражением, к которому он не готов? Да он скорее сделает шаг навстречу пустоте, чем позволит кому-то хотя бы заподозрить его в трусости!

– Перестань, – поморщился Шамаш. – Зачем ты ей-то все это говоришь, раня душу?

Знаешь ведь, что мне совершенно безразлично, что обо мне подумают.

– Да. В отличие от меня… И, все равно, она ведет себя глупо: дует на кипяток, прежде чем отхлебнуть из плошки, но при этом не снимает ее с огня.

– Ей непросто видеть и одного из нас, а уж обоих сразу – и подавно, – тихо проговорил Шамаш, с сочувствием взглянув на сжавшуюся в комок старую женщина. – Сядь, хозяйка. Тебе тяжело стоять. Да и в ногах правды нет.

– Да уж, – фыркнул Нергал, – потрясное, должно быть, мы с тобой представляем сейчас зрелище… Жаль, что не взглянуть со стороны: два заклятых врагов, мирно беседующих, да не где-нибудь, а в том самом городе, за который совсем недавно вели бой… Тут кто угодно спятит… Шамаш, знаешь, в чем твое главное отличие от Ута? Ты можешь если уж не прощать, то мириться, принимать очень многое из того, что есть, не оспаривая существование мрака и не стремясь во что бы то ни было сжечь все тени.

Его собеседник молчал, не возражая. Он ждал, когда Нергал заговорит о главном – зачем искал встречи с ним. Но тот не торопился.

– Это одно. А есть еще и другое. Он действовал, в то время, как ты говоришь, стремясь словами решить то, что, обретя плоть деяний, оборачивается бедой.

– Это плохо?

– Смотря для кого. Для жаждущих приключений – да. С тобой становится неинтересно.

Вот и твои спутники. Целых два года с ними не происходило совсем ничего. Обычная дорога, повседневная жизнь. Тишина и покой. Подумал бы хотя бы о своем летописце.

Ему ведь совсем тоскливо – ни тебе сказок, ни легенд – скука да безделье.

– Возможно. Зато он до сих пор жив.

– Подумаешь – жив! Неужели ты полагаешь, что смертные ценят свою жизнь по длине?

Нет! Для людей главное – насыщенность бытия. Полнота каждого вздоха. Так ведь, старуха?

– Я всего лишь жалкая смертная…

– Вот-вот, о смертных мы и говорим. Кому же, как не вам знать, что вы чувствуете.

Мы – только предполагаем, основываясь на своих наблюдениях за вами.

– Ну… – она медлила, не зная, что сказать. Ее душе не хотелось соглашаться с Губителем, в то время, как разум понимал: а ведь Он прав… И возразить – значило бы солгать перед лицом бога справедливости. – Один мудрый человек когда-то сказал: мы живем, чтобы потом было о чем вспоминать… Когда я была молода, служитель, опекавший нашу улицу любил повторять эти слова. Он говорил – есть несколько родов памяти. Один – память деяний – наши поступки, работы. Другой – наша собственная память, то, что унесем мы с собой – события, переживания… Он говорил: каждый выбирает для себя что-то одно. Простые люди – обычно третье… Я – самая невзрачная из простых смертных…