Мой прекрасный монстр (СИ) - Грант Натали - Страница 27

Его взгляд исподлобья — пронзительный, оценивающий, пробирающий до самых костей — казалось, видел меня насквозь, обнажая все мои слабости и желания. Полные губы, которые только что целовали меня с такой страстью, теперь были плотно сжаты в напряжённую линию. Он возвышался надо мной почти на голову, широкоплечий и статный. Сквозь рубашку проступали очертания мускулистого торса, идеально сложенного, словно его тело было создано для битв и страсти в равной мере.

Но начиная от шеи и до самого лица, на скулах, на подбородке, на висках я видела странные чёрные полосы. Не сразу поняв, что это такое, я присмотрелась внимательнее и с ужасом осознала, что это были его вены. Но они выглядели совсем не так, как у обычных людей — не как у нас, чистых. Они были чёрными, как самая тёмная ночь, и эта чернота просвечивала сквозь кожу, будто под ней текла не кровь, а нечто инородное, зловещее.

Зрелище было одновременно пугающим и странно притягательным. Эти чёрные линии, извивающиеся как змеи под его кожей, придавали ему нечеловеческий, почти демонический вид. И всё же я не могла отвести взгляд — в этом ужасающем совершенстве было что-то гипнотическое.

Я инстинктивно протянула руку, желая прикоснуться к этим странным отметинам, словно не веря своим глазам, нуждаясь в подтверждении их реальности. Но он резко отшатнулся, повернув голову в сторону, пряча от меня поражённую половину лица.

— Представляю твоё разочарование. Ожидала увидеть принца из сказки, а получила это, — он сделал небрежный жест в сторону своего лица. — Жизнь полна неприятных сюрпризов, не так ли?

— Что с твоим лицом? — спросила я, делая маленький шаг вперёд, но остановилась, когда он напрягся.

Он отошёл от меня, отступил на несколько шагов и обернулся, тяжело облокотившись на одну из полуразрушенных скамей. Его поза казалась расслабленной, но я чувствовала напряжение, исходящее от него волнами. Я всё ещё ощущала его жгучий взгляд на своём теле, особенно когда его чёрные как смола глаза опустились на мою грудь, полуприкрытую расстёгнутой блузкой.

Я опустила взгляд и только теперь осознала свою полуобнажённость. Мои щёки запылали от стыда и странного, непрошеного возбуждения, которое всё ещё пульсировало где-то внутри меня. Я торопливо застегнула брюки, подняла с пола свою кофту и накинула на себя, неловко пытаясь просунуть руки в рукава. Мои пальцы дрожали, и простое действие казалось невероятно сложным. Наконец справившись с одеждой, я поправила растрепанные волосы и сделала несколько неуверенных шагов к нему, не зная, чего ожидать.

Он уже не смотрел на меня, его взгляд был устремлён куда-то в темноту заброшенной церкви, словно там он видел что-то, недоступное моим глазам. Лунный свет очерчивал его профиль, и даже с чёрными венами, змеящимися по коже, он был ошеломляюще красив — опасной, запретной красотой, от которой перехватывало дыхание.

— Это какая-то болезнь? — спросила я, обхватывая себя руками, чувствуя внезапную прохладу, которая, впрочем, не имела ничего общего с температурой воздуха.

Он усмехнулся, но в его смехе не было веселья — только горечь и что-то ещё, что я не могла определить.

— Болезнь? — повторил он, поворачиваясь ко мне. — Какая занятная формулировка. Скажем так — это побочный эффект моих визитов в ваш безупречный мирок.

— Не понимаю, — нахмурилась я, чувствуя нарастающее беспокойство.

— Конечно, не понимаешь, — он оттолкнулся от скамьи и выпрямился во весь рост, возвышаясь надо мной. — Откуда тебе знать, что происходит, когда нарушаешь законы, разделяющие наши миры? Вас учат бояться нас, но не учат понимать.

— Тогда объясни мне, — твёрдо сказала я, не позволяя себе отступить под его напором. — Вместо того, чтобы язвить, просто скажи, что с тобой происходит.

Он посмотрел на меня с удивлением, словно не ожидал такой прямоты, а затем его губы изогнулись в лёгкой улыбке — не насмешливой, а почти уважительной.

— Это последствия нашей связи, — сказал он наконец, его голос стал глубже, серьёзнее. — Цена, которую я плачу за возможность видеть тебя.

— Какие последствия? — удивилась я, инстинктивно прикасаясь к метке на запястье. — У меня ничего подобного нет.

— Потому что не ты пересекаешь барьер, — ответил он просто. — Счастливица.

Я нахмурилась, чувствуя, как растёт моё замешательство и… вина?

— Наши миры разделены барьером, который должен быть непроницаемым. Как чистые не могут попасть к искажённым, так и искажённые не могут пройти к вам. Это не просто правило — это закон природы, если хочешь.

— Но ты как-то проходишь, — заметила я, ощущая, как по спине пробегает холодок предчувствия чего-то опасного.

— Разумеется, прохожу, — он ухмыльнулся, и на мгновение в его глазах блеснуло что-то тёмное, почти зловещее. — Я не из тех, кто подчиняется запретам. Особенно когда они стоят между мной и тем, чего я хочу.

От его слов у меня перехватило дыхание. В его голосе была такая непоколебимая уверенность, такая сила, что я почти физически ощутила их.

— Некоторые особенно изобретательные личности прибегают к запретной, тёмной магии, — продолжил он, начиная неспешно прохаживаться по заброшенному нефу церкви. — Даже ваши безупречные чистые иногда настолько отчаиваются, что заключают сделки с нами, искажёнными, чтобы пройти сквозь барьер. Я давно не слышал, чтобы кто-то был настолько безрассуден, но… традиция не умирает.

— Так как же ты проходишь? — спросила я, наблюдая за его грациозными, почти хищными движениями. Он напоминал мне пантеру, запертую в слишком тесной клетке — прекрасную и смертельно опасную.

Он остановился и посмотрел на меня с выражением, которое можно было описать только как гордость, смешанную с вызовом.

— Я использую осколки разлома, — ответил он, и в его голосе появилась странная интонация.

— Осколки разлома? — я наклонила голову, пытаясь понять, о чём он говорит. — Что это?

Он глубоко вздохнул, словно собираясь с мыслями, и на мгновение его лицо стало серьёзным, почти торжественным.

— Это древняя реликвия, передаваемая в моей семье из поколения в поколение, — начал он, и его обычно насмешливый тон сменился почти благоговейным. — Она позволяет создавать временный проход через барьер. Но, — он сделал паузу, и его взгляд стал жёстче. — Каждый раз, когда я использую её, настоящая тьма проникает в моё тело и… скажем так, оставляет свой след.

— След? — переспросила я, чувствуя, как холодок пробежал по спине. — Ты имеешь в виду эти… линии?

— Именно, — он провёл пальцем по одной из чёрных вен на своей шее, и я не могла отвести глаз от этого жеста. — Очаровательно, не правда ли? — В его голосе снова появился сарказм.

— Это… больно? — спросила я, делая шаг к нему, не в силах сдержать сострадание, поднимающееся во мне.

Он усмехнулся, но его глаза оставались серьёзными, почти мрачными.

— Представь, что твои вены наполняются раскалённым стеклом, — сказал он небрежно, словно обсуждал погоду. — Каждый раз, когда я прохожу через барьер, я чувствую, как тьма вливается в меня, растекается по телу, пробирается к сердцу… — он замолчал, заметив выражение ужаса на моём лице. — Но не волнуйся, я привык. Почти.

— И как же ты возвращаешься обратно? — спросила я, пытаясь осмыслить всю жестокость того, что он описывал. — Если даже искажённым запрещено переходить через барьер, то эти… следы могут выдать тебя. Разве другие не заметят?

— Моя наивная чистая, — он покачал головой с деланным сожалением. — В нашем мире такие отметины — почти как значок отличия. Они исчезают через несколько дней, а до тех пор… скажем так, они вызывают определённое уважение.

— Уважение? — я не могла скрыть удивления.

— Конечно, — он пожал плечами с небрежной элегантностью. — Использование тёмной магии такой силы — это демонстрация могущества. В нашем мире сила уважаема, какой бы ценой она ни давалась. Не все могут выдержать такое… проникновение тьмы.

Я обдумывала его слова, пытаясь представить мир, в котором подобные вещи считаются нормальными, даже достойными восхищения. Мир, настолько отличный от моего, что казался почти непостижимым.