Нежданная смерть и любопытная леди - Бриджерс Генри - Страница 8

Встает и выходит – не сомневается, что последую за ним. Что ж, вероятно, вопрос и правда не терпит отлагательств и, скорее всего, связан с криптограммами – вдохновляет. Я даже иду за Доггером вдохновленно, чуть подпрыгивая, по-другому правда не выходит – у него слишком широкий шаг.

Уже в кабинете усаживает меня в кресло для посетителей, сам садится во второе, чуть его разворачивая. Странным образом кажется, будто ждем отца – вот-вот зайдет, насвистывая веселый мотивчик «Нагасаки» Морта Диксона. В последние годы уже не насвистывал – воздуха не хватало. Доггер, похоже, разделяет мои переживания: слишком долго смотрит на пустующее кресло перед тем, как начать. Отец повсюду в этом доме, надо что-то сделать, как-то переключиться.

– Вы поделились со мной тайной о своем альтер-эго, а я расскажу вам историю.

– Я люблю истории. – От нетерпения сцепляю пальцы в замок.

– Не перебивайте.

– Простите.

– Если кто-то узнает, что я рассказываю истории, нас выведут к стене и расстреляют. Вы понимаете?

Судя по суровой складке между бровями, расстрел – не фигура речи. Мне не по себе, почему-то весьма живо представляется, как стоим на террасе дома с завязанными черным габардином глазами. И ничего романтически-патриотического в мимолетной фантазии нет.

– Я не хочу, чтобы вас расстреляли.

– А я не хочу, чтобы расстреляли вас, Агата. Так вот. – Он откидывается назад, достает портсигар, вытягивает сигарету и прикуривает. Только сейчас замечаю импровизированную пепельницу – банку из-под бобов на краю стола, смотрится так нелепо, что вызывает улыбку. Видимо, Доггер умыкнул ее из кладовой. Надо сказать Милли, чтобы достала настоящие пепельницы: когда отец бросал курить, приказал спрятать все атрибуты – с глаз долой, из сердца вон. – Представьте себе человека, назовем его Джон. Джон работал в секретной организации внутри другой секретной организации, которая была учреждена во время войны. Эта секретная организация занималась разными делами, о которых никогда и никому ничего не должно быть известно. И у этого человека в подчинении было еще несколько людей. Однажды Джон имел неосторожность кое-что рассказать, потому как его работа была слишком ответственной, и, вероятно, он не выдерживал давления сразу нескольких тайн. А также считал сотрудников своими друзьями. Узнали не все – трое из шести. Один из них совершенно точно молчал, а кто-то из двух других решил на тайне нажиться и стал шантажировать Джона, требуя денег. Шантаж Джон либо игнорировал, либо предпринимал что-то – нам неизвестно.[6]

Доггер замолкает и смотрит на меня, ожидая реакции.

– О. – Вот и все, что я могу сказать. Вот и переключилась, вот и отвлеклась. Образ отца очень плохо увязывается с образом Джона из истории. Мы редко виделись во время войны, я была в Оксфорде, а отец… на службе. Говорил, что работает в министерстве, и на все расспросы лишь снисходительно фыркал.

Теперь человек из истории – лжедруг – пишет письма мне, видимо, шантаж, как и дом, передается по наследству. Я нашла письмо вчера – лежало в холле, на главном белом камине, с моим криво написанным именем на белом конверте. Белое на белом – ничего как будто не предвещает, правда? Никакого красного и черного, никаких багровых тонов и скандалов в Богемии. Сперва подумала, что это письмо с очередными соболезнованиями, и оставил его кто-то из пришедших на прощание. Но нет. Я столько раз перечитала за ночь текст, что слова врезались в память:

«Агата! Вы теперь богатая, но зависимая от меня молодая девушка. А знаете, чем вы зависимы? Я кое-что знаю про вашего отца, немного грязных подробностей, богатой вы останетесь, но насчет остального не уверен, вы хотите выйти замуж Агата – вам уже целых двадцать четыре, пора бы уже – за кого хотите, а не за того, кто согласится? Поставьте в окно первого этажа самое правое скульптуру, когда будете готовы у вас две недели».

Издевательский тон и уничижительные слова про замужество наводят на мысль, что основа для шантажа весьма шаткая, поэтому в ход пошли оскорбления. Другое дело, что репутация в моем случае важна – теперь владею лондонской недвижимостью, от моего лица она сдается в аренду, и, если разразится скандал, не берусь предсказать, как поведут себя арендаторы. Как минимум в Йоркшире стану персоной нон-грата, со мной разорвут договор на только что сданный под школу Довер-Хаус – и что, и на что чинить крышу западного крыла? Пару лет она еще продержится, а дальше? Чертовы крыши, чертовы крыши и трубы – слабые места. И то, что я планировала с садом и развалинами… Кто захочет вести со мной дела? Состоятельная… Да, разорение, конечно, не надвигается лавиной, и я не отправляю на аукционы столовое серебро, но это сейчас, а дальше? Через пять лет, через десять? Разрыдаться, пасть в ноги Национальному трасту и умолять взять дом под опеку? Вот уж нет, вот уж ни за что. Большую часть украшений продала – куда теперь ходить в диадемах? – ради своей задумки, чтобы не влезать в долги… Остановись, Агата, не время растекаться мыслями.[7][8]

– Джон рассказал свою тайну или чужую?

– Свою.

– Что же это была за тайна?

– Я не могу вам сказать. Простите, это не моя тайна.

– Но она косвенным образом связана с дочерью Джона.

– Да, связана, но не относится к ней напрямую.

Моральные принципы Доггера непоколебимы – это читается в упрямо склоненной голове, в том, как глубоко он затягивается сигаретой.

Похоже, единственное, что могу сделать, – перестать изображать из себя леди.

Я резко перегибаюсь через стол и сгребаю столько листов, сколько выходит.

– Не смейте!

А вот и смею – выбегаю в коридор, позади раздается протяжно-яростное «Ага-а-ата!», заворачиваю в спальню отца, через его гардеробную, через потайную дверь выбегаю в пассаж. Этого вполне достаточно, но не получается успокоиться, я еще раз сворачиваю через главную библиотеку и выбегаю к черной лестнице. Около нее маленькая кладовка, где хранятся обрезки тканей после перетяжек. Падаю на горку фиолетового с набивными лилиями и жадно вчитываюсь в украденное. Заметки Доггера разрозненны, а почерк Доггера ужасен. Шумно выдыхаю и на секунду прикрываю глаза, стараясь унять тремор в руках.

Обрывки предложений составлены странно, не побоюсь этого слова – шекспировски, но смысл предельно, кристально ясен – отец предпочитал мужчин. «Мужчины часто друзья, а дружба бывает разной, но мне ясно, какую вы предпочитаете».

Не знаю, сколько просидела, пытаясь осмыслить. Отец, во-первых, служил в какой-то секретной организации, во-вторых, был гомосексуалистом. Мышца под глазом дергается, сильно нажимаю на это место пальцами. Но отец… минимум был женат на матери, и у них родилась я, вылитый Агастус Ласселс. Это был… фиктивный брак?.. Но как же он мог быть фиктивным, опять же, если я существую. Как это тогда называется? Должно быть правильное слово. Правильные слова, бывает, смягчают удар, но сегодняшний случай, видимо, не из таких. Брак был договорной – очевидно, никто это не скрывал: мать – американка с большим приданым, отец – граф с прекрасным домом… Иногда отец ездил в Лондон по вопросам аренды… Хотя откуда я знаю, он никогда не брал меня в поездки. Теперь понятно, почему не женился второй раз, до этой секунды винила себя, даже не могу выразить, в чем именно. Возможно, в том, что не родилась мальчиком?.. Отец остался вдовцом и не пытался получить… родить… сына. Всем ясно, сын – главное, но отец… Считал, что снова рисковать – это уместное слово?.. – вступая в брак, бессмысленно? Боже, я не знаю. Мысли скачут с одного на другое, как же раздражает, как же мне взять себя в руки? Я и представить не могла… Поправка Ла… Ла… как же… Лабушера! Отца бы судили, какой позор, он бы этого не пережил. Думаю, письма… ускорили и усугубили болезнь. И теперь это… ничтожество… планирует шантажировать меня?..