Воля владыки. У твоих ног (СИ) - Радовская Рия - Страница 41

Нижние. Тоже анхи, нижний гарем, как пренебрежительно отзывались о них в серале. Пренебрежительно и одновременно с глухим, затаенным страхом. Оказаться внизу — участь тех, кто разгневал владыку, перестал отвечать его запросам и запросам приближенных, тех, кто просто не дотягивал ни красотой, ни сложением до анх сераля. Внизу мог оказаться кто угодно. Пользовалась ими в основном дворцовая стража, и кродахи, и клибы — те клибы, конечно, которым было дело до плотских утех. Лин слышала, что у них есть своя часть сада, туда выводит вторая, закрытая для остальных лестница из подземелья, слышала, что не так уж плохо там живется, но, конечно, не так, как наверху. И владыка туда не спускается никогда.

Нижние были пугалом, ночным кошмаром, но им было далеко, ой как далеко до анх из казарм. Век тех был коротким и пугающим. Там не было ограничений и запретов, и если уж кродахам разрешалось взять себе анху, они использовали разрешение по полной, столько, сколько хотели и так, как хотели. Оказаться в казармах значило подписать себе смертный приговор. Надеяться можно было только на удачу — что сжалится или заинтересуется кто-то из рядовых, возьмет себе, поставит метку или хотя бы придержит остальных, оставив анху в личное пользование. Если очень-очень повезет.

Неудивительно, что Нарима так перепугалась.

Да что там, Лин и сама готова была упасть на колени и умолять, стоило представить, что отправят в казармы. Что угодно, любое другое наказание, лишь бы не к кродахам, которым плевать, кто она и чего боится. Хотя она ведь и не знает, какие здесь еще бывают наказания. Есть ли вообще уголовный, гражданский и семейный кодекс. Но для анх сераля, похоже, единственный закон — воля владыки, и к Лин владыка был сегодня добр.

Лин обошла камеру, ведя рукой по стене: гладкий, хорошо обработанный камень, никакой влаги, мокриц и плесени, ну да, здесь же не Утес, откуда взяться незапланированной сырости? В одну из стен вделаны металлические кольца — для цепей? Если и так, цепи, видимо, приносили для каждого требующего того случая.

Ни лежанки, ни хотя бы соломы или дерюги на полу. Лин представила Нариму в такой же камере где-то по соседству и впервые почувствовала жалость. Сама она была почти довольна: тишина и запертая дверь искупали все неудобства, а взятого с собой одеяла хватит для комфортной ночевки.

Она накинула одеяло на плечи и села, прислонившись к стене. До ночи еще долго. Даже до ужина, а обед, кажется, пропустила за дракой. Лин поморщилась: вспоминать собственный срыв было стыдно и неприятно. Особенно после рассказа владыки. Вот что бывает, когда даешь своему внутреннему зверю слишком много власти. Но соблюдать равновесие пока получалось плохо. Контролировать, держать на жестком поводке и в наморднике — легко, но так никогда не получится договориться, а договориться Лин хотела. Правда — хотела.

Владыка был мудр, хоть и умел хлестнуть словом наотмашь. Адамас тоже был по-своему мудр, а Исхири помогал уже тем, что был рядом. Так что… Если не душой и сердцем, то хотя бы разумом Лин уже приняла своего зверя, и теперь пыталась его понять. Понять — это было сложнее, чем просто смириться с его существованием. Лин думала, у нее есть еще время для этого, как минимум до первой течки. Оказалось — нет. Зверь поднимал голову и заявлял права на собственное мнение. Он не умел и не считал нужным сдерживаться. В ответ на агрессию или нарушение личных границ рвался вцепиться в глотку. Сам определял равных, сильных и слабейших, опасных и жалких. Лин не всегда была с ним согласна, но повлиять на его оценку никак не могла, только принять к сведению.

А сегодня⁈ Лин ясно, очень ясно ощутила, как ее зверь всей своею сутью потянулся к владыке. А тот — почувствовал. Стыдно. И как раз после его рассказа…

«Приручи его, — вспомнила Лин. — Он ждет этого всю жизнь, он скучает. Он не умеет жить вообще, а ты не умеешь жить с ним».

— Да, вы правы, владыка, не умею, и это делает мне больно, — прошептала она. Здесь, в абсолютной тишине, можно было позволить себе роскошь ответить, раскрыться, пожаловаться. Возможно, то есть даже почти наверняка, она могла бы сказать это прямо, в лицо. Но так стыдно было показаться слабой! Стыдно и страшно, потому что до сих пор помнились слова про трусливое ничтожество.

Но он ведь сказал и другое. «Тебе хватит сил. Это будет непросто, но ты справишься. Разве тебе не нравятся сложные задачи?»

Отлично, как раз сейчас есть время и подходящие условия, чтобы этим заняться. Темно, тихо, спокойно, и никакая идиотка не ворвется с воплем. В том трактате советовали погрузиться в себя, чтобы лучше понять своего анкара, но Лин казалось, что с внутренним зверем тем более может сработать. Правда, медитации, методики самопознания и самокопания она тихо ненавидела еще со времен учебы, когда этой лабудой парили мозги штатные психологи. Ну так что ж, нужно, значит, нужно.

Глаза можно было и не закрывать, но так казалось привычней. Поместить перед внутренним взором то, что имеет отношение к проблеме, но не думать, не вспоминать неприятные моменты, не прокручивать в голове. Просто представить и… разглядеть, что ли? Смотреть, отмечать детали и пытаться их понять.

Нет, ну что за чушь⁈

В конце концов Лин выкинула из головы дурацкие объяснения дурацких методик и начала вспоминать сегодняшнее утро. Исхири сцепился с братом — не играя, как обычно, а всерьез, с рычанием и клочьями шерсти на траве, и Лин инстинктивно рванулась помочь, но ее остановили с двух сторон — Триан и Адамас. Мягкая лапа зверя тяжело опустилась на спину, опрокинула и прижала к земле, а Триан пояснил:

— Не унижайте его непрошеной помощью. Это должна быть его победа или поражение.

— Я поняла, — выдохнула тогда Лин, — не буду, — но зверь внутри не слушал, рвался на помощь, и Адамас чуял, так и не отпустил, пока не подбежал довольный и гордый Исхири. Лин было стыдно, что ее порыв едва не лишил маленького анкара честной победы и заслуженной гордости, а зверь внутри просто радовался, что «младший» в порядке.

Зверь внутри не был анкаром, в этом все дело. Анкары — одиночки, у них есть семья, но нет стаи. Все просто: есть Адамас, его самки, детеныши. Ни Исхири, ни его белый брат, ни их сестры не выбирали себе отца, он просто был, он — данность. А зверь внутри хотел выбирать. Сам. И чтобы его — тоже выбирали. Сами, а не потому что так дано от рождения. Зверь внутри готов был драться рядом с Исхири и отдать за него жизнь, если придется, потому что Исхири выбрал его, и он ответил на выбор. А еще…

От внезапного осознания жар залил не только лицо. Сейчас Лин удивлялась, как не поняла этого раньше. Когда, измучившись намертво засевшим в голове вопросом, записала его на пустой страничке рядом с очередным портретом владыки — «пошла бы я через пустыню за надеждой?» Уже тогда она знала ответ. Надежда — глупое чувство, слишком часто обманывает. Но есть человек, за которым она пошла бы через пустыню даже без всякой надежды. Просто потому что выбрала.

Хоть в чем-то они с внутренним зверем совпали без споров. Выбрать одного вожака — хороший шаг к пониманию, правда?

Лязгнул засов. В тусклом свете лампы охранник-клиба казался безликим, серой призрачной тенью. Он молча шлепнул в миску черпак такой же серой массы и закрыл дверь. Темнота, к которой Лин успела, оказывается, привыкнуть, вновь стала непроглядной. Лин дошла до ужина на ощупь, касаясь рукой стены. Чуть не споткнулась о табурет. Отпила воды из кувшина, нащупала миску. Серая масса оказалась пресной, безвкусной кашей. Но горячая, и на том спасибо. От желудка по телу растеклось приятное тепло, и Лин, завернувшись в одеяло, улеглась спать.

Разбудил ее все тот же клиба — загремел дверью. Сказал, что госпожа Линтариена может позавтракать у себя. Лин даже не сразу сообразила, что уже утро. В камере не изменилось ничего, но из коридора лился внутрь свет, и клиба тоже светил ей, пока Лин поднималась. Путь наверх показался длинным, намного длиннее, чем вчера, когда спускалась вниз рядом с владыкой, малодушно прячась от страха, стыда и вины в коконе его запаха.