Развод. Ты всё испортил! (СИ) - Зарян Аника - Страница 34

Дергает плечом, поворачивается, отходит в сторону.

Вижу уродливые сколы на зеркале. Вот-вот развалится на части.

И оно разваливается.

- Уже не склеить, – произносит Ксюша безразлично. – Ты всё испортил.

И смотрит не на меня, а куда-то в сторону. Поворачиваю голову – пустой зал. Ксюша идет туда, поднимает кисти рук, будто хочет положить их на плечи партнера, которого мне не видно. И начинает плыть в танце под нашу свадебную песню.

- Это наш танец! – кричу, не оставляя попытки выдернуть ноги и подойти к жене. Вклиниться между ней и невидимкой.

- Если тебе есть, что сказать, ты знаешь, где меня найти.

Невидимка обретает очертания, и я узнаю в нем Артёма Фролова. Внутри будто рвется нить, связывавшая все органы.

Распадаюсь.

- Свали нахрен отсю...

Не успеваю договорить.

- Фибриляция!

Пол уходит из-под ног. И я проваливаюсь

- Разряд!

- Давление!

- Доктор, это что? Слёзы?.. - ... Да, – хриплю с кем-то в унисон.

И открываю глаза.

Глава 26

- Сколько? – еле выдавливаю из себя.

Это сейчас мой максимум. Одно слово. Язык деревянный. Связки тоже не слушаются – гортань всё еще раздражена после интубации. Из меня выходит не голос, а что-то хриплое.

- Пять дней.

Зато мозг, слава Богу, работает. Возможно, даже лучше, чем раньше.

Пять дней...

Много.

Очень много!

Всё что угодно могло произойти за эти пять дней, пока я спал.

Не кома, сопор.

Не разбираюсь в медицинских терминологиях, но именно так мне сказал врач.

«Сопор – как глубокий сон, из которого можно выйти. Главное – чтобы было, ради чего просыпаться».

А еще он сказал, что я в рубашке родился. На теле ни царапины, органы в порядке. Так что, полная реабилитация – дело времени.

А времени у меня сейчас как раз нет.

У меня жизнь рушится, семья рушится, жена, возможно, уже с другим мужчиной, а я тут валяюсь тряпкой, еле руками двигаю – всё тело будто не моё, чужое, ватное.

- Сейчас ночь, Григорян. Завтра с утра свяжемся с вашими родными, сообщим хорошую новость.

Маму жалко. Как она там? Она у меня чувствительная очень, эмоциональная. Её же любая новость сломать может. Пока мы ковидом по очереди болели, она на нервах поседела вся. Сама эту заразу перенесла легко, а вот за нас за всех чуть с ума не сошла.

Киваю доктору. Точнее, это мне кажется, что киваю. А по факту только глаза прикрываю – шея тоже не слушается.

Медсестра поправляет одеяло.

Они выходят вдвоем.

Всю ночь я не смыкаю глаз. Пробую встать с койки, но тут же сдаюсь. Не получается пока.

Дело времени.

Поэтому лежу бревном и думаю, думаю, думаю.

Лучше бы раньше думал.

«Думать надо головой, а не членом!»

Член последнее время вообще не подает признаков активности.

Утром снова приходит медсестра. Проводит какие-то манипуляции, кровь берет, температуру измеряет – я даже не вникаю.

Даже моя физическая немощность в эту минуту меня не трогает. Хотя еще недавно от мысли, что кто-то за мной будет утку выносить, застрелился бы.

Немного позже появляется врач. Смотрит на мониторы, произносит какие-то дежурные реплики. Перед уходом сообщает:

- После трёх переведем вас в палату.

Киваю.

- Семье сообщили, придут в часы посещения. Ждите.

Вот так просто.

Ждите.

Ушёл.

А кому именно позвонили, кого ждать – не сказал.

Потому что, что?

Потому что нормальный человек и так знает, кто его семья и кого ждать.

А я – кто?

«Ты просто конченый мудак».

Самый последний из мудаков.

Грандиозный имбецил.

Ублюдочный кретин.

Я кто угодно, но не нормальный человек. Потому что нормальный бы не просрал свою жизнь в унитаз.

« Не смотря ни на что, я никогда не могла подумать, что ты способен сравнить нашу семью с туалетом».

«Браво, господин адвокат. Это было зрелищно!»

В палате, как и в реанимации, я снова один. Стол, стул, мерное тиканье часов.

Это хорошо. Компания мне точно не нужна. У меня и так в голове будто размножение личности. Один – вопросы задает, второй – ответы ищет, третий – кроет, на чем свет стоит...

Конечно же, я потерял счет времени. Потому что лежу так, что не видно часов – висят прямо над моей кроватью.

Только по окну понятно – еще светло. Еще не вечер. Еще немного – и семья придет.

И вот, абсолютная тишина палаты разбавляется стуком каблуков. А следом – гулкий топот. Это точно не медперсонал, они ходят бесшумно.

А потом дверь медленно и неуверенно начинает открываться.

- Тшшш, вдруг ребенок спит.

- Мам, – хриплю на той громкости, на которую способен.

- Вай, коранам ес! (прим. по-армянски – «чтоб я ослепла!») – моментально взрывается мама, залетая в палату. – Чтоб глаза мои не видели тебя в таком состоянии, ай бала! Кожа да кости!

Подбегает, хочет дотронуться, обнять, но в неуверенности топчется у подножья.

Папа молчит. В руках – спортивная сумка.

Наверное, вещи какие-то принесли. Обычно, так и делают, когда человек в больнице.

- Ты о своей матери вообще не подумал, когда за руль садился?! – не выдержав, начинает причитать мать. – О детях своих вообще не подумал?!

- Лариса, успокойся, – привычно осаждает её папа. Голос его тусклый, безжизненный.

Мама смотрит на него искоса, чуть заметно кивает.

- Я тебе толму принесла, картошку отварила с маслом, грудку в гриле, запеканку творожную, бульон, – начинает перечислять, виновато наклонив голову влево. – Не знала, что тебе можно, поэтому всё сразу принесла. А внизу всё отобрали. Сказали, нельзя тебя кормить.

И правильно сделали.

Люблю мамину стряпню, но о еде даже мыслей сейчас нет. Не чувствую голода.

Мама осторожно сдвигает край одеяла и медленно опускается на кровать.

Рассматриваю.

Щеки осунулись, под глазами темные круги стали еще темнее, растекаются вдоль переносицы.

Смотрю на её руки. Пальцы дрожат. Она ловит мой взгляд, сразу их в кулаки сжимает. Слабо так, неуверенно. Чтобы я не видел.

- Прости.

- Оффф.

И тихо, беззвучно плачет.

Не оплакивай меня, мам, я же не умер.

Папа вытаскивает из кармана сложенный платок, передает маме.

- Мам, – собираю все силы, чтобы спросить то, что меня мучает. – Ксюша знает?

Кивает.

- Знает, конечно. Ей первой позвонили, а потом уже она нам рассказала.

Да, конечно.

Она же супруга.

Пока еще.

- Приходила?

Качает головой.

- Только в первый день. Что ей тут делать, Карен джан? К тебе не пускали. А потом папа договорился, чтобы её не беспокоили звонками из больницы. Сам с врачами общался. А я каждый день приходила, сидела, ждала. Молилась.

Киваю. Логично всё.

Только внутри будто всё скручивается.

Раньше бы Ксюша не стала слушаться, даже если бы ко мне не пускали. Раньше приходила бы каждый день вместе с мамой. И молилась бы вместе с мамой.

Раньше.

В прошлой жизни.

- Дети?

- Дети со сватьей. Каникулы были, они детей к себе забрали. Карен джан, ты нас прости, мы им так и не сказали, что ты в больнице был. Пожалели.

И хорошо.

Мучились бы мои дети. Переживали. Вика бы плакала. Гера бы держался до последнего, конечно, но тоже бы потом расплакался. Хоть и мальчик, но еще ребенок. И если даже мне, взрослому идиоту, выть и рыдать хочется, что уж от них требовать?..

А Ксюша не приходила... И не потому, что с детьми была.

Дети-то с тещей были...

- Нора внизу ждёт, – продолжает мама. – Втроём не разрешили...

Папа молчит.

Смотрю на него, а он тоже. Разглядывает меня всё это время, хмурится и молчит.

Что, пап, разочаровал тебя твой лев?

Что ж, ты не одинок.

- Давай, сын, соберись. – Он будто мысли мои услышал. – Прогнозы хорошие, Бог от большой беды уберёг. Соберись.