"Фантастика 2025-167". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Фонд А. - Страница 441

С некоторым трудом он открыл тугую крышку и в несколько могучих глотков выпил весь капустный рассол. Крякнув от удовольствия, он полез рукой прямо в банку и вытащил пук капусты. Сунул её в рот и принялся с наслаждением жевать.

— Ох, Герасим, допьёшься ты когда-нибудь, кирдык тебе будет, — укоризненно сказала Фаина Георгиевна, впрочем, больше для проформы. Очевидно, такие разговоры у них происходили частенько, потому что Герасим как-то по-доброму улыбнулся и сказал, жуя капусту, — а я вам зонтик починил!

— Сколько с меня? — спросила Фаина Георгиевна.

Но Герасим, хоть и был подшофе, торжественно заявил:

— Нет! Не возьму ни копейки! Я же так! От души! Ещё мои внуки гордится будут, что их дед Герасим для великой Раневской зонтика чинил!

Он гордо задрал подбородок и стал похож на удивлённого попугая какаду. Такой же взъерошенный и надутый. Немного постояв и покачавшись, Герасим развернулся и медленно пошел обратно, осторожно, по большому кругу, обходя стол и две табуретки, забытые посреди кухни кем-то из соседей.

Мы докурили и, пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись по комнатам.

Совершенно уставший от всех этих разговоров я вернулся обратно к себе, разделся и без сил плюхнулся на кровать. Пружины подо мной жалобно скрипнули. Но я этого уже не слышал — сон моментально сморил меня.

Завтра будет очень тяжелый и длинный день.

А на работе с самого утра меня караулила… Зина.

— Муля, ты что, в номенклатурном доме раньше жил? — спросила она как бы между прочим, но в голосе невольно проскользнули восхищённо-требовательные нотки.

— С чего ты взяла? — удивился я.

— Потому что мы сперва твою маму отвезли домой и я посмотрела, — сказала Зина и глаза её стали внимательно-строгими, — там ведомка огромнейшая. В такой живут только руководство и художники, я знаю.

— Да таких домов знаешь, сколько, — попытался отмазаться я.

— Но по этому адресу, — Зина назвала адрес, — живут только самые важные люди.

— Мой дедушка — известный учёный, — пришлось признаться мне.

Ну, зато хоть адрес — название улицы и номер дома узнал, спасибо Зине. А то вчера у Мулиной матери забыл спросить (да если бы и не забыл, то как бы оно выглядело?). Так что сегодня утром, ещё подумал, что совсем не знаю, куда идти и как быть. Зато теперь знаю. А квартиру я уж там сам как-то найду. Думаю, что дворник там какой-то или даже консьержка должны быть. Дом-то, как я понял, элитный, точнее суперэлитный.

— Вот как… — задумалась Зина и глаза её затуманились.

А я воспользовался возможностью и свалил побыстрее к себе в кабинет.

Сегодня все мои коллеги были на месте, но изображали страшную занятость. На меня старались не смотреть.

Я написал два письма, подготовил проект приказа и как раз начал заниматься наброском протокола, когда в кабинет заглянул Козляткин:

— Бубнов, пошли, — сухо велел он.

Я встал и пошел на выход.

Мои коллеги вжали головы в плечи и отвели глаза.

Мда.

В коридоре Козляткин сказал, хмуря брови:

— Ты готов?

Я кивнул.

Козляткин глубоко вздохнул, и мы вошли в актовый зал. А я удивился. Там собралось от силы человек пятнадцать. Из знакомых была только Наташа и седоусый, который в прошлый раз меня на собрании за Уточкину пытался пропесочить.

Он укоризненно посмотрел на меня и демонстративно покачал головой (только что пальчиком не погрозил).

Я в ответ, как и в прошлый раз, пожал плечами и развёл руками, мол, «невиноватая я».

Расселись, собрание началось.

— Товарищи, — начал седоусый, посматривая на злополучную стенгазету. — У нас закрытое собрание профсоюза. Рассматриваем обращение Козляткина Сидора Петровича, начальника отдела кинематографии и профильного управления театров о несанкционированном использовании стенгазеты, как средства общественного порицания Бубнова Иммануила Модестовича, методиста того же отдела. Сидор Петрович, вы начнёте?

Козляткин встал, прокашлялся и сказал:

— Если говорить по существу, то я скажу так, товарищи! Я глубоко возмущён случившимся. Этой стенгазетой бросили тень, прежде всего на весь наш отдел. А наш отдел, товарищи, между прочим, является образцово-показательным по результатам прошлого года. Также мы победили в соцсоревнованиях между отделами. Прошу это учитывать. И я считаю, что товарищи, которые готовили стенгазету, должны были предварительно меня уведомить об этом, а лучше — согласовать. Если Бубнов действительно конъюнктурщик и так далее, то коллектив нашего отдела вполне сам бы мог повлиять на него. Но я так скажу, товарищи! Я не знаю, в чём товарищ Бубнов конъюнктурщик. Прошу объяснить это мне, а также выслушать самого товарища Бубнова.

Он говорил хоть и сбиваясь, но горячо и страстно. Когда он закончил речь, то вытащил большой клетчатый платок и вытер лоб. Руки его при этом подрагивали.

В зале зашумели.

Я краем взгляда отметил, что народ в зале собрали «для галочки», что к делу эти люди не имеют вообще никакого отношения. Правда некоторые, в основном, женщины, вытягивали головы и прислушивались с жадным любопытством. Зуб даю, что после окончания совещания наш коллектив обрастёт новыми горячими сплетнями.

— Спасибо, товарищ Козляткин, — сказал седоусый, — ваша позиция ясна. Мы так в протокол и запишем. Теперь же давайте выслушаем товарища Бубнова.

Я встал и вышел за трибунку.

— Товарищи! — громко и чётко сказал я, — честно говоря, я не совсем понимаю, зачем мы тут собрались?

Воцарилась ошеломлённая тишина. На меня смотрели, как на дурачка. Из задних рядов какая-то девушка тянула голову, чтобы было лучше видно.

— Товарищ Бубнов, эгм… кхе… — смутился седоусый, — вы разве не поняли, зачем мы проводим собрание? Или что? Я не пойму!

Он явно начал сердиться. Я взглянул на Козляткина, он сидел багровый, тоже сердитый.

Я сдержал улыбку. Главное правило хорошего выступления — с первой секунды ошеломить собравшихся.

И да, градус напряжения в зале явно вырос. Если поначалу речь Козляткина они слушали лишь из-за того, что есть такое понятие, как дисциплина. И раз их сюда загнали и сказали сидеть и слушать, значит, надо сидеть и молча слушать. Ну или можно думать о своём, мечтать, дремать с открытыми глазами, но главное — сидеть и изображать массовку.

Но меня такая картина уж никак не устраивала. Мне необходимо было завладеть их вниманием. Что я и сделал.

Окинув присутствующих внимательным взглядом, я сказал:

— Здесь собрались люди, к делу отношения не имеющие. О чем мы говорить будем?

— Но как же? — надулся седоусый, в зале поднялся гул, и он был вынужден резко постучать ручкой по стеклянному графину.

Когда тишину в зале восстановили, я пояснил:

— Здесь, кроме товарища Натальи, которая рисовала стенгазету, никого из причастных нету. Товарищи! Я абсолютно не верю, что Наталья считает меня конъюнктурщиком. И что это именно её такая инициатива была. Мы же здесь собрались, чтобы пообщаться с теми, кто эту стенгазету заказал как инструмент расправы через меня, как сотрудника отдела кинематографии и профильного управления театров, с начальником отдела — товарищем Козляткиным.

В зале опять поднялся шум.

И опять седоусому пришлось наводить порядок с помощью карандаша и графина.

— Товарищи, я не понимаю, почему главный зачинщик — товарищ Барышников, не явился? — сказал я и добавил в наступившей оглушительной тишине, — считаю, что нам сейчас обсуждать нечего. Нужно перенести заседание, дождаться, когда Барышников изволит посетить собрание и даст нам объяснения!

Я закончил, кивнул седоусому и пошел на своё место.

Вслед мне раздались сперва робкие, затем более смелые аплодисменты. Пока я дошел до своего места, мне хлопали все присутствующие. Я посмотрел на Козляткина, он тоже дважды обозначил хлопок и кивнул мне.

Ну, уже лучше.

Седоусый, правда, не хлопал, но посмотрел на меня, как мне показалось, с интересом.