"Фантастика 2025-167". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Фонд А. - Страница 446

И он положил на столе передо мной пышную не то ватрушку, не то вообще хачапури, размерами с небольшой тазик.

— С сыром, — сказал он многозначительно.

Больше никто не приходил и ничего не приносил. А я сразу стал обладателем Дусиного пирога, рулета Полины Харитоновны и ватрушки Ложкиной.

Хорошо-то как!

Перед уходом на работу оставалось еще немного времени, и я решил заскочить на кухню сполоснуть чашку из-под кофе.

В коридоре было уже пусто, очередь в сортир и ванную давно рассосалась. А вот на кухне разговаривали. Я подошел ближе и невольно услышал:

— А я своему рассольник сготовлю, — жизнерадостно прозвучал голос Ложкиной, — с перловкой он любит. И рыбки ещё потушу.

— А я вот решила гороховый суп делать, — важным голосом отвечала ей Полина Харитоновна, — Лиле нужно хорошо кушать, я в журнале прочитала, что в горохе есть азот. А он для голоса хорошо. Да и Орфей Леонидович гороховый суп сильно любит…

— Это в каком журнале такое пишут? — заволновалась Ложкина.

— В учёном, я у соседки брала, она у нас в колхозе в клубе работает. Грамотная.

— Ой, хорошо, что сказали. Я тогда гороховой каши ещё сварю, раз для голоса надо. Мой-то в театре самые важные роли играет. Его давеча даже сам директор хвалил. Да!

— А вы знаете, Варвара Карповна, а приходите сегодня вечером с Егором Кузьмичом к нам на чай? Я пирожков с вишней напеку, по телевизору передача про агрономов будет. А потом Орфей Леонидович стихи почитает. Посидим культурным опчеством…

Я хрюкнул и тихонько ретировался, пока не заметили. А то ещё на передачу про агрономов пригласят.

А чашку вечером приду и помою.

Не успел я зайти на работу и свернуть в свой коридор, как дорогу мне преградила Наташа. Была она сегодня вся какая-то совершенно взъерошенная и бледная. На фоне бледного лица веснушки выделялись особенно ярко.

При виде меня она сердито выпалила:

— Ну вот и зачем это было?

— Что? — не понял я.

— Раздувать, — хрипло сказала она.

— Наташа, мы с тобой об этом уже говорили, — нахмурился я, — кстати, ты мне до сих пор так и не сказала, кто заказал тебе газету эту сделать?

Наташа вместо ответа гневно фыркнула, её лицо раскраснелось.

И тут сзади раздался недовольный голос:

— Ах вот ты где, Муля, — Зина сегодня выглядела ещё «мэрилинмонровистее», чем вчера даже: локоны взбиты в высокую башню и перевязаны алой лентой, в ушах массивные не то серьги, не то клипсы. А вместо платья она внезапно одела… брюки. Нет, в начале пятидесятых некоторые женщины брюки носили, на субботники там, или на занятия спортом. Некоторые, но очень и очень мало, даже просто так носили. Но они всегда выделялись из общей массы. А вот, чтоб на работу…

Видимо, мысль о своей похожести на Мэрилин Монро настолько выбила Зину из привычной колеи, что она решила ломать шаблоны до конца. И это ещё при том, что фильмы с Мэрилин Монро нам, как работникам Комитета по делам искусств СССР дважды показывали на закрытых показах. А что было бы, если бы она увидела молодую Анджелину Джоли, к примеру?

Тем временем Зина задала животрепещущий вопрос:

— Муля, а это правда, что тебя из семьи выгнали? А за что? — она прямо напирала на меня. Наташа, которая не успела ещё уйти, жадно слушала.

Вот чёрт, не успел отмазаться от Лёли, а сейчас слухи разойдутся ещё быстрее.

Хотя…

Слухи — это тоже оружие. Информационное. И теперь нужно подумать, что и как запустить в массы.

А вслух сказал, напустив печали в голосе:

— Это длинная и ужасная история…

— Расскажи! — потребовала Зина.

А Наташа от любопытства вытянула шею и стала похожа на индюшонка.

Не столько от вредности, сколько из хулиганских побуждений, я казал:

— Я расскажу. Но только после того, как Наташа скажет мне, кто заставил её рисовать про меня стенгазету. Не раньше.

С этими словами я развернулся и пошел в свой кабинет работать. За спиной доносились гневные голоса — девушки явно сцепились не на шутку.

В кабинете опять повторилась та же ситуация: Мария Степановна отмораживалась, Лариса хоть и общалась вроде как доброжелательно, на самом деле держалась отчуждённо. Мужик так вообще изображал хроническую занятость.

Нет. Так дел не пойдёт, коллеги. Нам ещё вместе работать и работать.

Нужно все провернуть так, что скоро вы у меня из рук кормиться будете. Ещё и хвостиками вилять. И не таких курощали. Взять ту же Ложкину.

Я вспомнил её новую причёску и еле удержался, чтобы не рассмеяться.

Вот что с женщинами делает чувство. Хотя здесь не столько любовь, нет, здесь просто у неё появился смысл жизни. Раньше она была одинокая, никому не нужная и оттого злая. Все для неё были враги. А теперь у неё есть Печкин, есть о ком заботиться. Есть будущее — мечты о козе и о домике в Костромской области. Есть к чему стремиться. И жизнь сразу заиграла красками.

Видимо, это и есть простое человеческое счастье…

Мы занимались своими делами, когда в коридоре послышался шум. Кто-то куда-то побежал. Кто-то кого-то окликнул. Лариса подхватилась и выскочила из кабинета, в разведку. Буквально через две минуты она вернулась. Вид у неё был какой-то пришибленный и одновременно озабоченный.

— А что все так забегали? — спросил я Ларису. — С чего переполох такой?

Та посмотрела на меня шальными глазами и невнимательно ответила:

— Так Большаков же приехал…

* Печкин по старинке называет Туркменскую СССР Туркистаном, как было принято до 1924 года

Глава 16

В театр я направился ещё до обеда (хоть и планировал после). Но суета, что поднялась из-за приезда Большакова, вынудила меня резко изменить планы. На данный момент я руководствовался девизом «подальше от начальства…».

В театре пахло пыльным бархатом, пудрой, сладкими духами, старым деревом и предвкушением восторга. Хотя сегодня там было пусто. То ли я не вовремя пришел, то ли труженики зрелищ куда-то подались, может, в колхоз парники копать или даже в другой театр, в общем, не знаю. Меня встретил Глориозов лично и, рассыпаясь в многочисленных заверениях личной дружбы навек, сразу же радушно провёл к себе в кабинет.

— Вот, посмотрите, — я протянул Глориозову бумаги с предписаниями, кратко рассказал о реакции руководства и передал пожелания «сверху».

Глориозов засиял, как медный пятак, а известие о дополнительном финансировании повергло его практически в экстаз. В результате из недр старинного стола опять была извлечена запылённая бутылка (уже другая, ещё пузатее по форме и янтарнее по содержанию), и хозяин кабинета принялся щедро разливать коньяк.

— Доволен был, говорите? — лучезарно засиял улыбкой Глориозов.

— Ага, — кивнул я, — и даже похвалил.

О том, что Козляткин похвалил меня, я не уточнял. Одну же работу работаем, а кому эти нюансы интересны? Главное, театр не закроют, финансирование понемножку накапают, и некоторое время будут требовать исправлений ошибок. То есть театр работать будет, как минимум до тех пор, пока здесь всё не исправят. А если Глориозову хватит ума растянуть исправления надолго — то надолго, практически до полного превращения в эталон высокого искусства СССР.

Когда мы уже неплохо так назюзькались, я задал главный вопрос Глориозову:

— Вот объясните мне, Фёдор Сигизмундович, у вас хорошие артисты в театре или, может, вы хотите других, может, получше?

Глориозов с подозрением посмотрел на меня, хмель мгновенно пропал из его глаз. Поэтому я пояснил:

— Да это я понять вашу кухню хочу. У нас часто на планёрках обсуждения вот такие бывают, — и чтобы придать важности своим словам, добавил, — в основном, когда финансирование распределяем. Так что я понимать хочу. А то брякну ещё что-нибудь не то.

Глаза Глориозова оттаяли, и он снова лучезарно заулыбался и разлил коньяк ещё по одной:

— Ох, Иммануил Модестович. Что вам сказать! Театр — это террариум единомышленников, райский такой террариум. Понимаете? И в этом мнимом раю больше змей, чем яблок и ангелов, уж поверьте мне. Так что новых артистов я хочу, это да. Только где их сейчас найти, артистов этих? И ещё талантливые чтобы были…