"Фантастика 2025-167". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Фонд А. - Страница 511

– Ну что тут у вас? – спросил я, когда мы с Фаиной Георгиевной вошли на кухню.

– Герасим вот, – хмуро кивнула на него Белла и вздохнула.

– Вижу, что вот, – сказал я и перевёл взгляд на Герасима, – рассказывай.

Тот поднял на меня покрасневшие глаза. В них плескалась такая боль, что у меня аж мурашки по коже пробежали.

– Зачем? – тихо спросил я.

– Так… – прохрипел Герасим и махнул рукой.

Я посмотрел на соседей, которые с любопытством грели уши, и сказал:

– Так, товарищи соседи, освободите помещение, пожалуйста. Нам с Герасимом поговорить надо.

– Мы тоже хотим знать! – заявила Полина Харитоновна категорическим тоном.

– Белла и Фаина Георгиевна могут остаться. Остальных прошу покинуть кухню, – мой тон не допускал возражений.

Полина Харитоновна фыркнула и ушла с прямой спиной, демонстративно чеканя шаг. Гришка показал мне незаметно кулак и ретировался следом. Муза упорхнула незаметно. А вот Фаина Георгиевна плюхнулась рядом за стол и сказала Белле:

– И мне налей. Только не так, как ему, поменьше.

– Нет, – сказал я, – уже поздно и никто пить не будет.

– Но… – возмутилась Злая Фуфа, а я ответил чуть более жёстко, чем следовало:

– У вас завтра репетиция у Глориозова. Всем остальным на работу.

Фаина Георгиевна вздохнула, но перечить не стала.

Герасим дрожащей рукой потянулся к стакану, но я его отодвинул дальше:

– Пить не будет никто! А теперь рассказывай.

– Да что там рассказывать… – замялся тот.

– Всё. Зачем в петлю полез?

– Дык…

– Что дык?

– Валюха… Нонна… – Герасим опять шмыгнул носом.

– Что Валюха? Да говори ты! – я уже начал терять терпение.

– Сказала, что замуж за меня не пойдёт, – вздохнул Герасим, и голос его задрожал.

– И ты из-за этого решил покончить с жизнью? – не поверил я, – всю войну прошел. Выжил. А тут из-за какой-то хвойды решил наложить на себя руки? Грех на душу такой взять?

Герасим молчал, понуро склонив голову.

– А что, в Москве баб больше нету? – продолжил допрос я. – Какую ты хочешь? Чёрненькую? Беленькую? Рыжую? С большими сиськами? Худую и плоскую?

– Дело не в бабах, – вздохнул Герасим, – Валюха… Нонна сказала правду…

– Что за правду? – пытаясь сдержать нецензурное слово, повторил я.

– Про меня…

– Да говори ты! – возмутился я.

– Она сказала, что я никчёмный и жизнь моя никудышная, – Герасим поднял на меня больные воспалённые глаза, полные боли, – а ведь она абсолютно права, понимаешь, Муля? И я подумал, я прожил сколько лет, а толку-то нету… И такая меня досада взяла…

– Идиот! – зло пошипел я, – а то, что Родину защищал, сколько жизней спас – это пустая жизнь? А то, что под пули шел ради детей и женщин наших – это никчёмно? Да ты придурок! Полный идиотический придурок! И эгоист! Сколько матерей не дождались своих детей с войны, сколько они слёз пролили! А ты вернулся! Живой и здоровый! Относительно здоровый! И теперь решил в петлю лезть из-за слов какой-то дуры?!

Я уже завёлся так, что от злости аж пальцы на руках подрагивали.

– А почему она тебе так сказала? – вдруг влезла Фаина Георгиевна, – не может быть, что она вот так вдруг на пустом месте тебе такое сказала?

– Ну… я… – покраснел Герасим.

– Да не тяни ты муму, Герасим! – рыкнул я, и Фаина Георгиевна, и Белла захохотали.

Герасим и себе чуть усмехнулся и уже более спокойно сказал:

– Да я её за жопу потрогал, – он так вздохнул, словно ребёнок, у которого отняли конфету.

– И? – поторопил его я.

– А она по рукам мне дала и всё это сказала, – вздохнул Герасим, – и с такой ненавистью. И ещё потом сказала, что замуж за меня не пойдёт. Лучше в колхоз вернётся.

– Ой, да не переживай ты так, Герасим, – ни к селу, ни к городу влезла Белла. – Я тебе такую жену найду, что все упадут от зависти. Есть у меня на примете одна женщина. Хорошая женщина. А пироги какие она печёт…

Но Герасим надулся и упрямо смотрел в одну точку, желваки на его скулах так и ходили туда-сюда.

И я не выдержал и рявкнул:

– Так! В общем так! Герасим! Слушай сюда! У тебя два варианта. Первый. Пусть твоя эта Валюха-Нонна укатывает к едрене-фене в родной колхоз дояркой. Посидит в селе, брюкву поокучивает. Подумает. Поймёт, что потеряла. А ты за это время меняйся. Я подскажу тебе, как за себя взяться. Так-то Нонна права. Посмотри на себя: небритый, грязный. Перегаром от тебя вечно прёт. Какой бабе такое счастье нужно? Вот приведёшь себя в порядок и поедешь за ней. Уверен, через месяц-второй она передумает.

– А второй? – тихо спросил Герасим.

– Что второй? – не понял я.

– Второй вариант?

Ух, я и вспылил! Все хотят, чтобы им решение их проблем поднесли на блюдечке.

И я рявкнул:

– А второй вариант простой! Белла! Где там верёвка? Отдай Герасиму и пусть идёт к чертям собачьим вешается! Слюнтяй! Задолбал уже!

Герасим аж икнул от неожиданности, а меня несло:

– Только имей в виду, что на твои похороны я не приду! И никто из соседей не придёт. Зароют как собаку!

– Я тоже не приду, – поддержала меня умница Фаина Георгиевна.

Белла находилась в ступоре.

– Муля, не ори, – вздохнул Герасим, – я всё понял. Правда всё…

– Что ты понял? – жестко спросил я.

– Надо меняться. Побриться…

– Ты сперва порядок в своём сраче наведи, – велел я, – куда ты бабу с дитём собрался приводить? В клоповник свой?

– Ну, там же места мало… – начал оправдываться Герасим.

– Так что, говнищем всё надо, чтобы заросло, да? – не удержался я.

– Я понял, понял, – с виноватым видом понурился Герасим.

– А раз понял, то прекращай ныть, солдат, – сказал я. – Вот тебе мой приказ: сейчас идёшь спать! Не спорь!

Я увидел, что Герасим порывается что-то возразить, и не дал:

– Идёшь сейчас спать. Спишь до утра. Завтра рано утром встаешь и начинаешь отмывать свой срач. Трезвый! Я с работы приду, проверю. И чтобы бельё на постели чистым было. Ты меня понял?

Герасим кивнул.

– Потом идёшь в баню. Чистая одежда есть у тебя?

– Есть.

– Вот и хорошо. Отмоешься, побреешься, пострижешься, переоденешься. А эту ссанину свою выбрось. А лучше сожги. Понял?

– Да понял я, понял.

– Вот и хорошо, что понял. Действуй, солдат! – велел я, – завтра, в это же время мы с Беллой проверим.

– А я? – возмутилась Фаина Георгиевна.

– А у вас завтра репетиция у Глориозова, – ехидно напомнил я. – Где вы играете Зою Окаёмову.

К моему счастью Фаина Георгиевна не возразила, просто согласно кивнула. И в моей душе поднялась волна удовольствия. Я её переубедил, и к Завадскому она не пойдёт.

Вот и отлично.

– А теперь разбегаемся спать, – велел я, – и никому об этом разговоре не трепаться. Всем понятно?

Всем было понятно.

На работе я торопливо дописывал отчёт (из-за того вынужденного прогула чуть выбился из графика), когда меня вызвали к Козляткину.

Я решил, что это из-за моего конфликта с комсоргом, и шел, настраиваясь двинуть речь.

Но, к моему удивлению, Козляткин свирепо набросился на меня совершено по другому поводу:

– Ты что опять натворил, Бубнов?! – возмущённо заорал он.

Так как я не знал, что именно его выбесило, то просто пожал плечами.

– Почему меня вызвал Большаков из-за тебя?! – прорычал он.

– Почему?

– На тебя Завадский нажаловался, что ты у него актёров сманиваешь! – Козляткин уже рвал и метал, – Завтра после обеда тебя вызывают к Большакову! Ты что себе позволяешь?! Ты кем себя возомнил?! Да ты знаешь, что тебе будет?! Что нам всем теперь будет?!

– Тише, тише, Сидор Петрович, – попытался успокоить его я, – ничего не будет. Ну, поговорим немного с Большаковым. Давно познакомиться пора. А в Советской Конституции нигде не сказано, что нельзя у Завадского актрис в другие театры сманивать. Да и крепостное право вроде как отменили, давно ещё.

Козляткин при этих моих словах аж задохнулся от возмущения.