Развод. Мне теперь можно всё (СИ) - Ясенева Софа - Страница 22

— Может, я перезвоню позже?

— Ну нет, — голос матери сразу становится подозрительно внимательным. — Я теперь не смогу спокойно уйти. Выкладывай.

Прикусываю губу, делаю глубокий вдох. Ну, вперёд.

— Ты скоро станешь бабушкой.

На той стороне линии тишина. Такая густая, будто связь оборвалась. Я даже глянула на экран телефона — нет, вызов идёт. Она точно слышала?

— У вас с Димой будет ребёнок? — наконец, раздаётся её голос.

— Ну да. А с кем же ещё? Что за странный вопрос.

— Я надеялась, что вы с ним разбежитесь до того, как у вас появятся дети, — отвечает она холодно. — Но что теперь, будем воспитывать.

Улыбка, что на секунду мелькнула у меня на лице, гаснет. Интонации у неё такие, что не остаётся никаких сомнений: новости этой она не рада. Но, как истинная женщина, готова нести свой крест, раз уж «так сложилось».

— Я не прошу тебя воспитывать, мам. Просто посчитала, что ты должна узнать одной из первых. Всё-таки это первый внук.

— Вы планируете ещё?

— При чём тут это? — даже не скрываю раздражения.

— Мы с папой уже в возрасте, и тяжело будет помогать сидеть сразу с двумя.

Я моргаю, ошеломлённая. Она даже не спросила, как я себя чувствую, не поздравила, не обрадовалась. Сразу считает, сколько хлопот свалится на их плечи. И у меня внутри так мерзко сжимается, будто я снова та самая девчонка, которая впервые сказала родителям, что выхожу замуж за Диму.

Я поздний ребёнок, моим родителям уже шестьдесят пять. В детстве я часто ловила на себе взгляды посторонних людей, которые принимали маму за бабушку, и к этому я давно привыкла. Но сейчас, в разговоре, всё ощущалось особенно обидно. У меня и в мыслях не было заставлять их помогать с малышом. Я прекрасно понимаю, что им будет сложно: у ребёнка энергии — хоть отбавляй, за ним глаз да глаз нужен. Но с чего мама вообще решила, что мы планируем ещё детей, остаётся загадкой.

— Не переживай, я сама буду сидеть с ребёнком. Ну или найду способ заработать на няню.

— Ты что, хочешь доверить моего внука какой-то незнакомой женщине?

— Мам… — я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. — Я тебя не понимаю. Ты только что сказала, что тебе тяжело, и что ты в возрасте. Я тебя успокоила, что твоя помощь не нужна. Чем ты недовольна?

— Всё с тобой понятно… — отрезает она так, будто подвела черту под разговором. — Что там твой-то, рад?

— Рад, — вздыхаю.

На что-что, а на это пожаловаться не могу. Дима не прыгал от счастья, но и холодного равнодушия не было — хоть какая-то поддержка.

— А что ты там вздыхаешь тогда? — не ускользает от мамы ни один нюанс.

— Тебе показалось.

— Лида, рассказывай. Я что, зря, что ли, опаздываю?

Я прижимаю телефон крепче к уху, чувствуя, как от её напора у меня сжимается грудь.

— Ну… Мы разводимся.

— И прекрасно, — отвечает она так спокойно, будто это новость уровня «картошка на рынке подорожала». — Ты молодая, красивая, найдёшь себе мужчину помоложе. А что ребёнок, так это не помеха. Ты не старая, родишь ещё.

Я закатываю глаза к потолку и прикусываю губу. В этом вся мама: слова летят без фильтров и тормозов. Её коронная фраза — «Кто тебе ещё скажет всё как есть, если не я?» Если я не соглашаюсь слушать её «правду-матку», она обижается и может месяц со мной не разговаривать.

Реагировать спокойно на её беспардонные выпады я так и не научилась.

— Мам, я не собираюсь замуж больше.

— Нечего себя хоронить, — бодро продолжает она. — Назло этому Толмацкому надо стать счастливой. Пусть он локти кусает! Хочешь, я тебя познакомлю с хорошим мужчиной? У нас на работе у Галины сын непристроенный. Красивый.

Я прикусываю язык, чтобы не выдать раздражение, и торопливо прерываю разговор:

— Прости, мне тоже пора идти. Созвонимся потом?

— Ладно, побегу тоже. Но ты подумай!

Экран телефона гаснет, и я падаю на спинку стула, чувствуя, будто из меня выкачали всю энергию. Наверное, неделю точно звонить маме снова желания у меня не появится. Может, позже она забудет свою блестящую идею о знакомстве? Хотя не факт. Две недели?

Да и некогда мне думать о таком. В понедельник придётся заняться другим, отбиваться от составленного на меня акта. Как раз всего три пары будет. Света, девочка с кафедры, у которой уже была такая ситуация, наверняка подскажет, с чего начать.

Глава 25 Лидия

Утро понедельника начинается с уже ставшей привычной тошноты. Каждое утро одно и то же: глаза только открыла, а мир уже плывёт и желудок сжимается в тугой узел. Это обстоятельство серьёзно подрывает моё и без того шаткое настроение. Если верить Марине, то продолжаться всё это может ещё месяц, а самые страшные прогнозы — вплоть до конца беременности.

Одна мысль о таком раскладе заставляет меня мечтать завернуться в одеяло и не выходить из него аж до самых родов. Только кто же даст? Студенты ждут пары, министерство образования движений по составленному акту, а коллеги — они вообще запаслись попкорном. Им ведь жутко интересно: далеко не каждая ситуация настолько спорная, как моя. Для них это как сериал, за которым можно наблюдать, обсуждать в курилке и строить прогнозы, чем закончится.

Я сама не раз сидела «в зале» и с любопытством наблюдала за чужой драмой, шепчась с соседями и примеряя чужие проблемы на себя. Но когда оказываешься по ту сторону — всё иначе. Даже если уверен в своей невиновности, доказать обратное ой, как непросто.

Я захожу на кафедру. Разговоры тут же обрываются, будто кто-то нажал на паузу. Кружки с чаем и кофе зависают в руках, кто-то поспешно переводит взгляд в окно, кто-то демонстративно утыкается в бумаги. Тишина вязкая, как кисель.

— Лид, ты как? — первой нарушает её Вера, наша преподаватель немецкого. Голос у неё мягкий, но в глазах — явное любопытство.

— В норме, — отзываюсь максимально спокойно.

Я поворачиваюсь к Свете, которая вальяжно сидит с чашкой кофе, будто ей абсолютно всё равно. Но я знаю, что у неё за плечами похожая история, и именно её помощь мне сейчас нужна.

— Свет, можно тебя на минутку?

Она отодвигает чашку, поправляет волосы, словно настраиваясь на важный разговор, и деловито поднимается.

— Давай выйдем, обсудим без лишних ушей, — бросает она через плечо.

На кафедре снова зашуршали бумаги, но я-то знаю: все уши останутся настроенными на любые звуки из коридора.

Мы выходим в коридор, двери кафедры закрываются за нашими спинами. Тут пахнет краской, потому что в соседней аудитории делают ремонт, и старым линолеумом, лампы над головой чуть потрескивают, создавая ощущение, что мы в какой-то подземке, а не в университете.

Света скрещивает руки на груди, облокачиваясь о стену. На лице у неё снисходительная улыбка, та самая, которая всегда заставляла студентов чувствовать себя мелкими.

— Ну, выкладывай, — говорит она, будто ей это вовсе неинтересно.

— На меня составили акт. Хочу понять, как действовать. Ты же проходила через подобное?

— Акт… — она нарочито растягивает слово, будто пробует его на вкус. — Ну да, было дело. Только у меня там студенты были наглые, жалобы писали пачками. У тебя, я слышала, всё интереснее.

Я сжимаю губы. Вот же новости разносятся быстрее ветра.

— Так что делать?

Света чуть склоняет голову набок, будто прикидывает, насколько далеко готова пойти.

— Ну… во-первых, не вздумай сама рыпаться в министерство. Сожрут. Надо искать свидетелей, которые подтвердят твою невиновность.

— Свидетелей… — повторяю я.

— Да. Только учти: коллеги редко захотят лезть в чужие проблемы. Тебе придётся быть очень убедительной.

Она улыбается уголком губ, и от этой улыбки мне становится не по себе. Словно Света наслаждается тем, что теперь я оказалась на её месте.

— А бумаги? Документы? Можно же запросить?

— Теоретически можно, — протягивает она лениво. — Но тебе их просто так никто не даст. Надо знать, где искать.