Девушки судьбы и ярости - Нган Наташа - Страница 80

Вопреки себе, Майна рассмеялась:

– Уже заметила. Боюсь, он не в моем вкусе.

– И не в моём тоже, – вздохнула Нитта.

– А кто в твоём вкусе? – колебалась Майна.

– Таких нет, – Нитта пожала плечами. – Я вообще не знаю, кто мне больше нравится. Шутить на эту тему забавно, и всегда было легко притворяться, потому что я наслушалась историй Бо. Но… мне нравится флиртовать. Не уверена насчёт остального.

– А любовь?

Выражение лица девушки-леопарда было мягким и тёплым.

– Этого мне хватит ещё на несколько хороших жизней.

Майна поцеловала её в лоб.

– Осторожнее, – сказала Нитта. – Леи может узнать. И я видела, на что способна эта девушка, когда у неё в руках кинжал.

Майна рассмеялась. После паузы она хрипло сказала:

– Когда я уеду, присмотри за Ло вместо меня.

Она не добавила, что слова Нитты были правдой: гнев действительно разрастается в одиночестве. Но, как Майна поняла на собственном горьком опыте, то же самое происходит и со многими другими разрушительными вещами, включая, возможно, самое разрушительное из всех.

Чувство вины.

44. Леи

Осенний ветерок треплет мне одежду. Я лежу на траве, Квей дремлет в изгибе моей талии. Если не считать птиц, насекомых и звуков, издаваемых нашими соседями, занимающимися своими делами, днём здесь тихо.

Это единственный день в неделю, когда наша лавка закрыта. Тянь ушла на встречу. Отец ушёл на прогулку с Шалой, Ай и Блю. Без близняшек, которые уехали через несколько дней после родов Шалы, чтобы встретиться с родителям и братом в их новом доме в соседней деревне, и Лилл, которая вернулась во Дворец Свободы, в доме остались только я и Аоки. Это первый спокойный момент, который у меня был за долгое время. Я наслаждаюсь свежестью ветерка, ароматом наших трав на участке и негромким похрапыванием Квей. Она уже так сильно выросла. Её маленький щенячий животик округлился больше, чем, вероятно, должен быть, и я подозреваю, что в этом виноват отец.

Как и Бао, Квей обожает сушёное манго.

Я наполовину дремлю, когда на меня падает тень.

– Тебе ещё одно письмо.

Я быстро сажусь, тревожа Квей. Она ворчит на меня, а потом обнюхивает ноги Аоки. Аоки улыбается, наклоняется и щекочет ей ушки. Она передаёт мне свиток, не встречаясь со мной взглядом.

Я благодарю её и жду, когда она уйдёт. Но она останавливается.

– Прости меня, – внезапно говорит она.

Затем – к моему ещё большему удивлению – она садится рядом со мной. Квей прижимается к ней, и Аоки рассеянно гладит её. Её губы кривятся так, что я понимаю – она изо всех сил сдерживает слёзы.

– Аоки, – начинаю я, – тебе не нужно извиняться...

– Нужно, – она прерывисто вздыхает. – Мы с Шалой много разговаривали. Она... кое-что мне объяснила. Я это уже знала, но хотела услышать. Или, по крайней мере, чтобы она это рассказала сама. О Чжэнь, Чжинь и… и Ченне... – она вздрагивает при имени подруги, которое вызывает новый приступ боли каждый раз, когда я его слышу. – И о тебе. Ты всегда пыталась оградить меня от реальности нашей жизни во дворце, – она делает паузу. – В отличие от Блю.

Я издаю смешок.

– Но тогда я не могла этого принять, – говорит Аоки. – Не знаю почему.

Её пальцы замирают. Квей облизывает их, чтобы она продолжала, но Аоки замирает, на её круглых щеках блестят влажные дорожки. После кухни Тянь её щёки немного округлились, и ей это очень идёт. Она снова выглядит почти как обычно. И когда она поворачивается ко мне, я почти отшатываюсь, чувствуя, что она видит меня – по-настоящему видит – кажется, впервые за целую вечность. Её прекрасные опалово-зелёные глаза останавливаются на мне, и я чувствую, как тяжесть той вечности – времени, когда мы обе были добры и жестоки друг к другу, терпеливы и резки, – слегка сдвигается, и освобождается достаточно места, чтобы началась новая.

Мы одновременно обнимаем друг друга. Квей тявкает и мечется, и от этого я смеюсь ещё сильнее. Любовь, облегчение и привязанность поднимаются во мне так сильно, что я начинаю плакать.

– Я так по тебе скучала! – рыдает Аоки и снова начинает извиняться, но я успокаиваю её, вытирая слёзы большим пальцем.

– Тебе не за что извиняться. Ты меня понимаешь? Не за что.

– То, что он сделал со всеми вами...

– С нами, – поправляю я.

Она кивает:

– Это было неправильно. Я должна была это видеть. Я должна была утешить тебя. Вместо этого я обвинила тебя, хотя на самом деле виноват был... он.

– Всё в порядке, – мягко говорю я. – Ты по-своему это переживала.

– Я любила его, Леи, – шепчет она.

– Знаю, – я обнимаю её, мои слёзы капают ей на волосы.

– Я... я думала, он любит меня.

– Может быть. Во всяком случае, настолько, насколько он умел кого-то любить. Но он не заслуживал твоей любви. Только не он.

– Что, если... что, если никто никогда больше не полюбит меня?

– Аоки, – выдыхаю я. – Тебя уже любит так много кого. Что касается такой любви... ты найдёшь её снова. Я не сомневаюсь.

– Как?

– Откуда мне знать? – я крепко обнимаю её. – Потому что я знаю тебя, Аоки. Я видела тебя в самые тяжёлые моменты. И даже тогда, ты… ты была удивительна.

Мы плачем, шепчем и обнимаем друг друга, пока не выдыхаемся. Потом мы ложимся на траву. Небо над головой чистое, как океан. Сквозь него проносится птица, и я смотрю за ней без укола ревности, без напоминания о том, как её свобода является насмешкой над отсутствием её у меня.

После стольких лет я тоже, наконец, могу расправить свои крылья.

Аоки наклоняет голову и улыбается мне. Хотя у неё опухли глаза, зелень радужек выглядит свежее, чем раньше, как будто слёзы дочиста вымыли их. Я полагаю, для этого и существуют слёзы – стирать до чистоты и помогать нам сбросить бремя, которое мы несём.

– Спасибо, – говорю я ей.

– За что?

– За то, что ты моя подруга.

Аоки сияет. И в этот миг она снова становится той девушкой, которую я встретила прошлым летом, с широко раскрытыми глазами и ошеломлённой тем, что оказалась дочерью фермера с отдаленных равнин Шому в королевском дворце – ещё не прошедшей боль, страдания и не получившей от него шрамов в душе. Это даёт мне надежду, что даже в самые мрачные времена оптимизм и доброта могут восторжествовать.

При звуке шагов в доме Квей убегает; остальные возвращаются. Я слышу тихий визг малышки Ай. Мелодичный смех Блю – по-прежнему такой же приятный сюрприз после всех этих месяцев. Голоса отца и Шалы. Вдали хлопнула дверь – вероятно, Тянь возвращается со встречи.

Звуки дома.

Нет – половины дома.

Потому что здесь нет Майны. И пока мы в разлуке, я знаю, что моя жизнь никогда не будет полной. Даже если прямо сейчас, держа Аоки за руку и лёжа в своём саду ранним осенним днём, слушая суету семьи в доме, я чувствую себя более цельной, чем когда-либо за долгое, долгое время.

Тишину нарушает хлопок двери на крыльцо.

– Маленькая негодница! – рявкает Тянь. – Иди сюда, сейчас же!

Я закатываю глаза в сторону Аоки и протягиваю ей письмо.

– Подержи это для меня? – я отряхиваю одежду и подхожу к Тянь. – Это из-за Ай? Я не слышу, как он плачет.

Моя тётушка-рысь нетерпеливо прищёлкивает языком:

– Нет, хотя, боги свидетели, этот крошечный нарушитель спокойствия довольно скоро начнёт на что-нибудь жаловаться. Кажется, он хочет к тебе.

– Приму это как комплимент, – говорю я.

– Не вздумай, – но в её глазах появляется дерзкий блеск. Она машет рукой на мой растрёпанный внешний вид. – Приведи себя в порядок. К тебе посетители, а мы так не встречаем гостей в нашем доме.

Сердце подпрыгивает.

Почувствовав мою надежду, Тянь быстро говорит:

– Это не она. Это хорошенькая девушка-ястреб, которая водит дружбу с тем тощим мальчишкой из Касты Бумаги.

– Самира, – подсказываю я, пытаясь удержаться от приступа разочарования. – Я посмотрю, чего она хочет.