Жизнь в белых перчатках - Махер Керри - Страница 26

— Ты тоже когда-нибудь будешь вот такой, — сказал дядя Джордж.

Грейс засмеялась:

— Вряд ли. Ты мне льстишь.

— Ты в десять раз ее красивее, — заявил Уильям.

— Исключительно в глазах смотрящего, — ответила Грейс. — И я знаю, что уж точно не в десять раз ее талантливее.

— Не позволяй своей врожденной скромности помешать тебе доказать, что тут ты ошибаешься, племянница, — предостерег Джордж.

— Очень постараюсь, — ответила Грейс, впервые за всю жизнь почувствовав, что дядя с Уильямом, возможно, правы.

Две недели спустя курьер доставил контракт в ее нью-йоркскую квартиру. Джей и его босс, Лев Вассерман, пообещали сделать его приемлемым для Грейс, но она даже представить не могла, как, ради всего святого, сумеет хотя бы наезжать в Нью-Йорк, если обязуется в течение семи лет делать на «Эм Джи Эм» три картины за год! Кипя от ярости, она позвонила Джею и заявила:

— Я хочу сниматься в кино год через год. Иначе я вообще не смогу играть в театре.

Джей колебался.

— А еще скажи им, — добавила Грейс, — что соблазнять меня деньгами бессмысленно, потому что на телевидении и моделью я зарабатываю больше, чем они предлагают или даже могут предложить. И в любом случае дело не в деньгах, — сказала она, припоминая, что говорила матери то же самое несколько месяцев назад. — Дело в том, чтобы быть той актрисой, на которую я училась.

— Я попытаюсь, пташка Грейс, — сказал Джей тоном, который совсем ее не порадовал.

Однако на следующий день он позвонил и сообщил, что на студии со всем согласились.

— Они действительно всерьез хотят тебя заполучить, Грейс. Никогда раньше не видел, чтобы Дор Шэри соглашался на что-то подобное.

С довольной улыбкой повесив трубку, Грейс должна была признать, что чувствовать себя востребованной очень приятно. «Я могла бы привыкнуть к этому», — подумала она, а потом отправилась собирать вещи.

Глава 10

1974 год

Стоя под ласковым майским солнцем на широкой изогнутой лестнице в обществе Фрэнка Синатры и Риты Гэм, своей давней соседки и коллеги по Голливуду, Грейс чувствовала жар белых мраморных плит. Они смотрели на сотни людей, собравшихся в каменном дворе, за которым простирались ренессансные арки галереи Геркулеса, одной из самых любимых Грейс частей дворца: колонны, изящные арки, цветные фрески, изображающие мифических богов и героев. Большая часть двора была застелена зеленым рулонным газоном для пикника-барбекю в техасском стиле, посвященного серебряному юбилею Ренье.

— Я так и не понял, какое отношение жареная свинина имеет к Монако, — сказал Фрэнк, держа в руках сэндвич, с которого капал острый мясной сок, — но это лучшая кормежка, которая была у меня за пределами Штата Одинокой звезды[14].

Грейс засмеялась, довольная, что радуются не только ее друзья, но и монегаски. Они ели, смеялись, детишки играли в метание подковы и катались на пони, все вокруг сияли удивлением и восторгом. После того как Грейс восемнадцать лет пробыла их княгиней, они наконец-то — наконец-то — приняли ее. В прошлое Рождество, когда они с Ренье сидели в этом самом дворе и раздавали подарки всем живущим в Монако детям, как было заведено у них с первого года брака, она заметила, что ее стали благодарить даже бабушки и дедушки. На протяжении многих лет они отмалчивались или приветствовали Грейс весьма натянуто, а вот ее мужа — сердечно. Но и весь прошлый год, и сегодня даже самые старые монегаски подходили к ней с широкими улыбками и горячими объятиями. «Merci, votre Altesse Serenissime. Nous sommes si heureux que vous soyez ici». «Спасибо, ваше высочество. Мы так рады, что вы тут».

Не сомневаясь больше в их любви и уважении, Грейс чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы рискнуть, устраивая праздник, посвященный двадцатипятилетию Ренье на престоле.

— Мне хотелось устроить что-то новенькое, — объясняла она Фрэнку и Рите. — Один из лучших отпусков мы с Ренье провели несколько лет назад на ранчо в Техасе. Нам хотелось хоть отчасти разделить эту радость со всем Монако.

Даже по прошествии всех этих лет ей неловко было говорить «наши подданные», особенно в компании старых друзей, она даже обнаружила, что вообще избегает этого словосочетания. Проснувшись утром с подушкой под головой и пальцами в складках мягкой хлопчатобумажной ночной рубашки, она чувствовала себя просто Грейс Келли из Филадельфии. Сама мысль о каких-то «подданных» была абсурдной.

Но вот они здесь, согреваемые мягким июньским солнцем. Грейс поймала взгляд Ренье — тот был внизу, помогал какому-то мальчугану целиться из игрушечного ружья в жестяного быка. Он подмигнул жене, и на миг ей снова стало двадцать шесть, как в тот день, когда она увидела своего князя, а он увидел ее. Темноволосый красавец, самый светский из всех мужчин, что встречались ей в жизни. Она никогда не слышала таких приятных комплиментов.

«По каждому из ваших фильмов чувствуется, как вы умны. Именно это делает вас особенно прекрасной… Из всех женщин, что я знаю, у вас самый острый глаз, вы лучше всех отличаете то, что по-настоящему модно, от побочных тенденций… Не могу даже вообразить, что вы во мне нашли…»

В конце пятьдесят пятого года они активно переписывались, и в письмах Ренье было так много куртуазной лести! Интересно, подумалось ей, где они теперь, эти письма. Во время нескольких волн дворцовых реконструкций и реставраций очень многое было куда-то переложено и утрачено. А комплименты, похоже, пропали вместе с письмами. Грейс понимала, что подмигивания вроде недавнего были просто спектаклем, игрой на публику, имитацией любви для сторонних наблюдателей. Эти мимолетные мгновения никак не связывали их друг с другом.

Грейс снова переключила внимание на дворец, который привыкла считать собственной версией театра «Глобус». Открытый всем ветрам, довольно компактный. «Каким маленьким, — подумала она, — он показался, когда я увидела его в первый раз!» Каждая из его частей была признана помочь членам семьи Гримальди играть свои роли.

С галереи Геркулеса их светлости могли смотреть вниз на своих подданных, благосклонно махать им, представлять новых наследников или руководить страной в годину испытаний и лишений. Они были не настолько далеки от своего народа, как короли и королевы Англии в Букингемском дворце. Грейс устраивала такая небольшая дистанция между ними и людьми, которые, оставив все дела, приходили отдать дань уважения своим правителям. Пусть медленно, но она все же осознала, что ее роль — смягчать эффект средневековых бастионов и вздымающихся вверх от скалы стен древней крепости. Грейс находила иронию в том, что ее манеру держаться прежде считали ледяной и неприступной, а теперь ценили за понятность народу и искренность.

А еще дворец, как и театр, был очень многогранен. С тех пор как она тут поселилась, этот двор преображался множество раз. И пусть в его основании всегда будет лежать европейский замок, построенный завоевателями и князьями, сегодня тут было техасское ранчо, ужасно похожее на настоящее, с деревянными изгородями, тюками сена и даже маленьким коричневым амбаром, где могли поиграть дети. Каждый мужчина Монако сменил берет на ковбойскую шляпу, каждая женщина повязала вместо шелкового шарфика красную бандану. Сегодня все кого-то изображали, забыв на время о своих реальных личностях и реальных проблемах, сбежав в фантазиях в иные страны к иным людям, и Грейс всем своим существом ощущала, что этот побег оказался для них таким же чудом, каким неизменно бывал для нее.

Извинившись перед Ритой и Фрэнком, Грейс воссоединилась с мужем. Она передавала подносы с арбузами и помогала Альберу, пока тот давал уроки кадрили. Даже Каролина веселилась с друзьями, она улыбалась, болтала и ела. Оживленная Стефи бросалась от одного развлечения к другому с яркой вертушкой, крепко зажатой в кулачке, пробуя все подряд и беспрерывно жуя кукурузу, а дочурка Кэри Гранта, Дженнифер, с упоением бегала за ней. Грейс улыбнулась. Кэри много лет работал с психоаналитиком, но, похоже, его спасительницей стала маленькая Дженнифер. Его любовь к дочери казалась почти осязаемой.