Жизнь в белых перчатках - Махер Керри - Страница 3

— А чего-то особенного тебе хочется? — спросил Ренье, в знак одобрения заговорив с теплыми двусмысленными интонациями.

Она внутренне содрогнулась, надеясь, что после ужина он будет слишком измотан и неспособен ни на что, кроме сна.

— Мира во всем мире? Единения всех людей доброй воли? — отшутилась она, мастерски уклонившись от игривого намека, так же как много лет назад уклонялась от амурных поползновений Хичкока и всех остальных.

Тогда она даже не подозревала, какой замечательной подготовкой к жизни в браке станет Голливуд, и боялась, что все выйдет в точности наоборот.

Ренье криво усмехнулся, и его тонкие усики приподнялись с правой стороны.

— Я думал о чем-то таком, к чему сможет прикоснуться каждый. Как насчет того, чтобы открыть для публики садик с твоими любимыми цветами? Или показать ей статуи на набережной?

— Пожалуйста, Ренье, не нужно ничего делать для меня или от моего имени. — Грейс старалась, чтобы в голосе звучали одновременно встревоженные и смущенные нотки, и надеялась, что разговор не выйдет из-под контроля. — Если это так необходимо, сделай какое-нибудь пожертвование в мою честь. Идея с садиком, возможно, и неплоха. Или новое крыло библиотеки, или цикл общедоступных бесплатных спектаклей…

— Чтобы ты могла в них блеснуть? — с легкой иронией в голосе спросил он.

Грейс засмеялась, прилагая усилия, чтобы смех был веселым и искристым:

— Ну уж нет! Кому захочется видеть такую старушку на сцене? — И пусть шпилька в собственный адрес вызвала у нее мимолетный укол сожаления, это ощущение быстро прошло, когда стало ясно, что разговор удалось закончить.

Ренье кивнул и отвернулся к окну, глядя в залитый неоновыми огнями вечер.

Как же Грейс ненавидела эти огни, каждый из которых был как ожог на броской прибрежной красе ее новой родины! Слава богу, Ренье в конце концов одумался и притормозил строительство очередного уродливого объекта.

— Не забудь про очки, — напомнил он, когда машина остановилась в конечной точке маршрута, где их поджидали люди и телекамеры.

Грейс частенько вообще забывала, что на ней очки, ведь удовольствие четко видеть больше чем на пять футов перед собой казалось совершенно естественным, когда очки сидели у нее на носу. Но Ренье всегда напоминал, что ей следует избавиться от них, прежде чем появиться на людях.

— Спасибо, дорогой, — ответила Грейс на автомате.

Она сняла очки в черепаховой оправе и убрала в лежавший между супругами неброский кожаный футляр. Мир немедленно расплылся, а когда перед ней раскрылась дверь, Грейс обрадовалась привычному взрыву фотовспышек, который послужил оправданием тому, что она прищурилась, ожидая, когда Ренье подаст ей руку и уведет в темноту.

Мало что действовало на нее так успокаивающе, как вид собственного опрятного письменного стола. Со всеми этими канцелярскими принадлежностями — ручками, чернилами, промокашками, скрепками и другими инструментами для ведения корреспонденции, аккуратно разложенными по коробочкам в выдвижных ящиках, — столешница, глянцевый массив лакированной древесины, так и манила к себе. Все тут было так ясно и просто, что Грейс испустила вздох облегчения.

Поскольку никаких дел на этот день у нее не было, княгиня блаженствовала, надев поношенные мягкие джинсы с хлопчатобумажным джемпером, скинув обувь и забравшись в свое уютное кресло. Она взяла стопку бумаги и любимую перьевую авторучку, которую дядя Джордж подарил ей в 1947 году, когда она уезжала с Генри-авеню в Американскую академию драматических искусств. Как все качественные вещи, ручка писала не хуже, чем двадцать два года назад.

«Я хочу, чтобы ты писала мне обо всех своих приключениях, — сказал тогда дядя Джордж. — Даже о самых сомнительных», — добавил он конспиративным шепотом, отчего мать Грейс испепелила его раздраженным взглядом. Племянница же по-девчоночьи хихикнула, едва ли понимая, о каких это сомнительных приключениях идет речь.

Воображение. Теперь она беспокоилась, что Каролина унаследовала эту напасть. И в отличие от ее собственной матери, у которой на самом деле почти не было причин беспокоиться за дочь, княгиня имела все основания для тревоги за своенравную Каролину. Еще даже не подросток, но уже сущее наказание. И думать не хотелось, какой девочка может стать к семнадцати годам, тому возрасту, когда Грейс покинула дом. Кроме того, мир так сильно изменился, что о сравнительно невинных шалостях ее собственной юности можно забыть. Она поежилась при мысли об искушениях, поджидающих старшую дочь. Нельзя забывать и о стервятниках-папарацци, которые всегда наготове со своими камерами.

И хотя у Грейс было много более насущных дел, она решила уделить несколько минут, чтобы черкнуть дяде Джорджу в Калифорнию, рассказать о последних забавных случаях с детьми и поинтересоваться, как он отмечал свое сорокалетие. Дядя всегда был для нее источником вдохновения, возможно, и сейчас он подкинет какую-нибудь идею для праздника, которого ей так не хотелось.

Час за часом проходили в умиротворенной, плодотворной тишине. Проголодавшись, она побрела в кухню, которую по ее настоянию оборудовали в княжеском крыле дворца — прислуге запрещалось туда входить без особого приглашения. Там она сделала себе бутерброде арахисовым маслом и вареньем и съела его, прислонившись со скрещенными ногами к кухонному столу и глядя в большое окно на сверкающую сапфировую синеву Средиземного моря, которое сливалось на горизонте с более бледной небесной голубизной.

На периферии зрения с обеих сторон виднелись крутые склоны их части Лазурного Берега; зелень карабкалась по ним все выше и выше, перемежаясь красными черепичными крышами, приютившимися среди растений, и древней каменной кладкой. Воду усеивали белые яхты всевозможных размеров, хотя с такого расстояния, да еще с высоты, все они казались примерно одинаковыми, исключая лишь исполинское судно Аристотеля Онассиса «Кристина О». В это время суток солнце было ярко-белым и блестело на воде тысячами крохотных переливающихся драгоценных камней.

Запив свой липкий сладкий ланч стаканом холодного молока, Грейс, что случалось с ней редко, ощутила, что жизнь, пожалуй, хороша. Семь лет назад, в шестьдесят втором, она официально распрощалась с кинематографом, очень страдая оттого, что пришлось отказаться от роли Марии у Хичкока. С тех пор она выстроила свою жизнь таким образом, чтобы утро было отведено под корреспонденцию и встречи, в основном посвященные ее собственным детям и благотворительности — больнице, Красному Кресту, Всемирной ассоциации друзей детей и основанному ею процветающему фонду покровительства искусствам. Ей нравилось поддерживать танцоров и артистов, такая работа приносила удовлетворение, пусть даже и не затрагивая ту же часть души, что актерство. Она не смела признаться в этом никому на свете, ведь последнее, чего ей хотелось, чтобы кто-то счел ее неблагодарной.

Днем же Грейс старалась быть как можно ближе к детям. Через несколько часов они с четырехлетней Стефи отправятся на еженедельные музыкальные занятия, которые посещают и другие матери Монако со своими ребятишками; потом пойдут на детскую площадку и вернутся домой поужинать с Каролиной. Грейс любила их простые совместные ужины. Лапша, морковка, рыбные палочки, картошка фри, веселье и смех — ей нравилось вести себя с дочерьми на американский манер, позволяя всякие вольности и нарушая этикет. Жаль, конечно, что Каролина уже почти переросла эти глупые маленькие радости, но Грейс собиралась держаться за них как можно дольше.

Она гнала из головы мысли об Альби, о его школе и спортивных тренировках, потому что думать об этом было слишком мучительно. Сын возвращался поздно, совершенно обессиленный, и был способен лишь поцеловать ее в щеку и рухнуть в постель. А как ему понравилось бы ужинать с матерью и сестрами — в конце концов, он ведь всего лишь, одиннадцатилетний мальчик! Ей бы очень хотелось, чтобы сын был с ней.

Увидятся ли они вечером с Ренье? Сложно сказать… Она постаралась не зацикливаться на этом вопросе, ответ на который неизбежно разочаровывал.