Игра титанов: Вознесение на Небеса (ЛП) - Райли Хейзел - Страница 109

К всеобщему удивлению, Афина пересекает кабинет и оказывается рядом с Александрией. Та не успевает предугадать её движение. Афина хватает её за горло и прижимает к стене.

Зевс окликает сестру, ошарашенный, но Гермес осаживает его:

— Кузен, не лезь.

— Ты слышала моего брата? — шипит Афина, голос едва слышным змеиным свистом. Даже мне страшно. — Веди нас в подземные уровни. Сейчас. Иначе мы вызываем полицию и вываливаем всё, что вы творили пятнадцать лет назад с детьми. И поверь — доказательства есть, стерва.

Александрия пытается вывернуться:

— Если я это сделаю… ваш отец меня убьёт.

— Кронос об этом не узнает, — обещает Хайдес. — Если только ты уже не сообщила ему, что мы здесь.

Александрия мотает головой. Афина отпускает, но остаётся рядом — на случай, если той придёт в голову глупость. Александрия потирает шею — скорее на публику. Потом открывает ящик стола и достаёт связку одинаковых ключей. Ничего не говоря, проходит мимо нас, оставляя за собой цветочный шлейф, и останавливается у книжного шкафа в кабинете. Надавливает ладонью на край — шкаф отъезжает сам, открывая щель, в которую можно протиснуться.

Я пробую идти первой — Хайдес останавливает:

— Даже не думай.

— Сначала мы, — добавляет Гермес.

Они исчезают за шкафом. Афина берёт меня за руку и ведёт следом.

Лиам цепляется за Зевса:

— Мистер Зевс, мне страшно, может вы…

Зевс громко фыркает и берёт его за руку:

— Пошли, Лиам. И помолчи.

За шкафом — тесный коридор и марш вниз. Единственная лампа на стене освещает ступени ровно настолько, чтобы не свернуть шею. В конце — дверь. Александрия ждёт, чтобы открыть её одним из ключей.

Мы попадаем в самую настоящую лабораторию. Вдоль дальней стены — столы с огромными, потухшими мониторами; хочется верить, их не включали годами. Центр притяжения — пять столов со стульями, расставленных по залу.

— Здесь мы тестировали детей, в том числе вас, — говорит Александрия. — Изучали мозговую активность, то, как вы решаете задачи разной сложности. Потом отбирали тех, у кого показатели лучше, чтобы представить Кроносу и Рее как кандидатов на усыновление.

У Лиама в руке телефон, видео на паузе. Он подходит к одному из столов и сверяет картинку:

— Совпадает, — выдыхает. — Тот же стол!

Все молчат. Даже Хайдес — хотя всё это затевалось, чтобы найти неоспоримое доказательство.

— Смотрите, там, — подаёт голос Зевс и идёт к углу. Под стеклом — витрина. — Мини-оранжерея. Цветов больше нет, но…

— Мы выращивали лотосы, — перебивает Александрия, застыв у поста. — Давали их детям, чтобы путать воспоминания. Надеялись, что амнезия поможет им справиться с ранними травмами.

Взгляд Афины такой, будто она может убить одной мыслью. Думаю, могла бы.

Пока Зевс изучает оранжерею, справа оживает монитор. Пальцы Александрии бегут по клавишам. На экране появляется папка; двойной клик — внутри другие. На каждой — имя. Она выбирает переименованную: Haven/Artemis. Там — записи. И я нутром чувствую: мы увидим исходник того видео, что нас мучило.

Я делаю четыре шага вперёд, чтобы видеть лучше, и со мной — Хайдес. Мы замираем, пока сцена, до боли знакомая, не запускается снова. И когда маленькая я остаюсь одна, рука Хайдеса находит мою.

Он появляется. Малакай. Подходит ко мне со стаканом воды, доверху. Переливает мне — мой становится полным, его опускается до половины.

— Теперь полный, пей. — Уходит, и запись обрывается.

«Теперь полный, пей».

Что-то щёлкает в голове. Как будто в тёмной комнате щёлкнули выключателем — и стали видны детали, прежде спрятанные во мраке.

Первое — кубики Lego. Картинка гаснет, я усилием возвращаю её. Возвращается — с новыми подробностями. Руки. Две пары детских рук. Мои. И мальчика, который склонил голову над постройкой. Длинные каштановые волосы заставляют сердце споткнуться.

Я не успеваю ухватиться за это — накрывает следующее. Ветвь дерева свистит в сантиметрах от моей головы. Кто-то, сидя на дереве, бросил её в меня. Не вижу кто — воспоминание вырывают и заменяют другим.

Слышу второй голос, взрослый, глубокий:

— Приятно познакомиться. Я хотел бы забрать тебя домой. Хочешь семью, Артемида?

Лица. Мелькания. Голоса, накладывающиеся друг на друга. Я ищу Хайдеса среди этого шума — и не нахожу. Я всё ещё не вижу его детского лица.

В висках стучит тупая боль; я скрежещу зубами.

Слишком много. Я не поспеваю за потоком обломков, что прорвали плотину.

В реальности, в настоящем, Хайдес зовёт меня. Произносит моё имя мягко — и внутренний гул стихает до тишины. Никто больше не кричит. Возвращается темнота.

И в этой новой, утешающей темноте загорается одна крошечная лампочка. Освещает ровно то, что нужно. Самое главное.

Я снова в лаборатории. Я маленькая. Александрия и мужчина в халате только что ввели меня внутрь. Есть другие люди, их лица смазаны — и мне всё равно. Столы пустые, кроме дальнего. Там — мальчик. Александрия велит подойти и сесть справа от него, ничего не говоря.

Я подчиняюсь. Мне страшно. Страх той маленькой меня доводит до слёз. И мысль, что все дети чувствовали это же, бесит.

Я сажусь рядом, не поднимая глаз. Он — смотрит. Чувствую его взгляд, и становится ещё страшнее. Понимаю, что мои руки дрожат на коленях, только когда он тоненьким голосом шепчет:

— Не бойся. Однажды ты всё это забудешь. Они так обещают.

Снова тьма накатывает на память. Я сомневаюсь: можно ли этому верить? Не придумал ли мозг это всё, чтобы дать мне желаемое?

Хайдес сжимает мою ладонь. Наклоняется к самому уху:

— Не бойся.

У меня перехватывает дыхание. Сердце летит галопом — я боюсь, что сейчас сорвётся.

— «Однажды ты всё это забудешь. Они так обещают», — заканчиваю фразу.

Хайдес поворачивает меня к себе и берёт лицо ладонями. Наши лбы соприкасаются, и я не смыкаю век: этот миг я хочу прожить до дна.

— Но мы вспоминаем, — продолжает он. — Несмотря на ту боль, мы это вспоминаем. И я счастлив, что встретил тебя — даже в таких грустных обстоятельствах. Ты помнишь, Хейвен? Помнишь, что была здесь со мной?

Я медленно киваю. Я увидела лишь нашу первую встречу — но этого достаточно.

— Помню, Малакай.

— Это была ты, — шепчет он, голос рвётся, глаза блестят. — Ты — девочка, которую я ждал на дереве, Хейвен. Всегда была ты.

Я разрываюсь на слёзы — от того, что вернулась хорошая часть прошлого, и от отчаяния из-за того ада, в который нас бросили детьми.

— Это была я, — повторяю. — Ты ждал меня.

Хайдес целует мою щёку и солоноватые дорожки на ней. Облизывает губы, будто пробует их на вкус:

— И ты вернулась. Хейвен, ты вернулась ко мне. Ты моё прошлое, моё настоящее и моё будущее.

Первым сказать «не бойся» — это был Хайдес. Первый успокаивающий голос, когда я попала в приют. Первым объяснить, что не нужно переживать из-за «полупустого стакана», был Аполлон — возможно, и половины хватит. Но первым наполнить мой стакан до краёв, лишив себя воды, — это сделал Хайдес.

Аполлон первым научил меня не считать недостающее. Хайдес первым дал то, чего не хватало.

Глава 45. ИГРА НА ДОВЕРИЕ

Дедал, которому поручили построить лабиринт, спроектировал его столь хитро и затейливо, что всякий, кто входил внутрь, едва ли мог найти выход. Сам он, заточённый Миносом в лабиринте, вынужден был искать иной путь, чтобы бежать с острова.

Арес уставился на фотографию, лоб в морщинах:

— У Джареда были длинные волосы уже в шесть лет? Чёрт, он что, из матки сразу таким выкатился?

Это первые комментарии к нашему подробному рассказу о часах, проведённых в приюте Сент-Люцифер.

Фото возвращается в наши руки. Точнее — в руки Хайдеса. Он держит его как сокровище, которое защитит любой ценой. Единственная вещественная улика нашего общего прошлого: я, Аполлон и Хайдес в приюте в пять — шесть лет. Он упрашивал меня оставить снимок себе, но, когда Александрия показала его, я видела, как у него зажглись глаза. Поняла: для него это важнее.