Игра титанов: Вознесение на Небеса (ЛП) - Райли Хейзел - Страница 90

Глаза затягивает пелена слёз. Когда я моргаю, одна скатывается по щеке. Хайдес ловит её губами ещё до того, как она доходит до середины.

— Последнее, о чём я просил у жизни… — шепчет он, горячее дыхание касается моих губ, — …это быть твоим.

— Хайдес…

Он утыкается лицом в мою шею и оставляет влажную дорожку поцелуев; приоткрывает рот, и его зубы царапают мою кожу.

— Я прошу об этом каждый день, Хейвен. Я хочу быть твоим. Хочу только этого — быть твоим. Хочу, чтобы ты выбирала меня каждый день. Ты понимаешь? Понимаешь, что моё место рядом с тобой и ни с кем другим?

Я слабо улыбаюсь и киваю:

— Да.

— После такой речи я рассчитывал на большее, — дразнит он. — Хотя бы на поцелуй.

Я запускаю пальцы в его волосы и подталкиваю голову вверх, чтобы видеть его лучше. Свет от потолка скользит по его лицу, и он кажется самым настоящим ангелом.

— Рядом со мной всегда будет свободное место. Только для тебя. Никто другой его не займёт. Никогда, Хайдес, никогда.

Уголки его губ поднимаются. Я знаю, что этой фразы ему достаточно, даже если она не так прекрасна, как его признание. Каким-то образом — достаточно. Каким-то образом — я ему достаточно.

— «Fílisé me, se parakaló».

— «Поцелуй меня?..»

— «Поцелуй меня, умоляю», — заканчивает он перевод.

Он ещё не успевает договорить «умоляю», как я сокращаю расстояние, и наши губы сливаются. Хайдес вжимает меня в себя, каждый сантиметр наших тел прижат, и я никогда так не ненавидела одежду, как этой ночью. Хайдес пожирает меня буквально, с такой жадностью, что поцелуй становится хаотичным, а его язык гонится за моим, пока у меня не перехватывает дыхание.

— Видеть, как ты целуешь другого, было больно, — шепчет он. — Больно до чёрта, Хейвен.

— Мне тоже было больно. — И Аресу тоже. Этот проклятый поцелуй никому не пошёл на пользу. Я хватаю Хайдеса за лицо и заставляю его смотреть в глаза. — Но мы — это только мы. Здесь есть только ты. Малакай, — медленно произношу его имя.

Для меня он всегда будет Хайдесом. Неважно, что не «с самого начала». Для меня — он. Потому что все дороги моей жизни привели именно к нему. Это тоже судьба.

Мы целуемся снова, прямо у двери моей комнаты, и наконец говорим друг другу «спокойной ночи». Хайдес ждёт, пока я зайду, и только тогда уходит. Я поворачиваюсь, и в животе роем вспархивают бабочки, будто это наш первый поцелуй. Я даже не обращаю внимания.

А потом это случается. Улыбка превращается в гримасу тревоги и ужаса.

Что, чёрт возьми, произошло в этой комнате?

Телевизор валяется на полу, экран вдребезги. Рядом — лампа, сломанная пополам. Диван отодвинут. Тумбочка, на которой стоял телевизор, прижата к стене слева.

— Арес?! — кричу я. Не знаю, больше я злюсь или пугаюсь. С ним могло что-то случиться. Или он сам всё это устроил. — Арес, ты в порядке?!

Не выдержав, бросаюсь в нашу комнату, которую мы, к несчастью, делим. Пусто. Кровать Ареса растрёпана, как он оставил её утром. Но ничего не пропало. Я проверяю и ванную на всякий случай — тоже пуста.

— Арес? — снова зову я, как дура. Его тут быть не может.

Оглядываюсь по маленькой гостиной, в поисках хоть какой-то зацепки, пальцы уже тянутся к телефону, чтобы позвонить. И тут взгляд цепляется за ярко-жёлтый квадратик на полу у двери. Должно быть, я наступила на него, когда вошла.

Почерк я узнаю сразу — видела его в записках для соседей.

Это Арес.

Ушёл по… «делам».

Скоро вернусь. Надеюсь.

Не скучай слишком сильно, Куколка.

Твой Коэнсосед.

Глава 36. АД

У Ареса много лиц. Бог мира — как отсутствия войны, и одновременно покровитель конфликта. Бог щедрых даров или страшных расплат.

Арес

Я с силой распахиваю двери Йеля, мечтая отдалиться как можно дальше от Коэн, от братьев и от кузенов. Одна мысль о том, что она так близко, сводит меня с ума. Каждый мой шаг словно удерживает невидимая цепь на щиколотке, тянущая в противоположную сторону — туда, где она. Я не могу объяснить то притяжение, что чувствую к ней. Это нелепо, жалко, больно. Я не хочу этого. Хочу смотреть ей в глаза и не чувствовать ничего.

Я вообще не думал, что у меня есть сердце. С девушками я всегда думал другим местом.

Но в одном я оказался прав. Поцеловать Хейвен — значит вкусить одновременно и Ад, и Рай. Как теперь делать вид, что ничего не произошло, и смотреть, как она рядом с Хайдесом, когда я знаю вкус её губ? Как вынести, что она принадлежит другому?

Почему она не любит меня? Почему я двадцать лет бежал от любви, а теперь не могу получить её от единственной, кто мне нужен?

Боже, если бы она дала мне хоть один шанс. Я бы доказал, что сумел бы её защитить. Доказал бы, что умею уважать и поддерживать её всегда. Если бы она только посмотрела мне в глаза. Если бы перестала просто видеть и начала по-настоящему смотреть. Она поняла бы, что я готов подарить ей весь мир.

Но, может, именно в этом и дело. Хайдес уже дал ей всё. И продолжает давать каждый день. Она не любит меня, потому что я не могу предложить ей ничего, чего бы у неё уже не было.

— Тупой ублюдок, — шепчу, захлопывая за собой дверь. Удар отдаётся по коже и дарит какое-то больное удовольствие. Мне нужно что-то разбить. Мне нужен хаос. Шум. Нужно видеть, как ломается что-то другое, а не только моё сердце.

Моя мать, та ещё сука, была права, когда твердила, что никто меня не оценит. В конце концов, если тебя не любит женщина, что носила тебя девять месяцев, кто ещё сможет? Надо было понять это раньше. Надо было перестать бороться и просто сдаться.

«Кейден, ты никому не понравишься. Жаль, что я тебя родила, потому что ты никогда не найдёшь своего места».

Я хватаю лампу с деревянной тумбочки слева и швыряю в стену. Лампа с грохотом разбивается и валится на пол в двух частях. Лампочка взрывается, и я смотрю на осколки.

Разворачиваюсь к маленькому плоскому телевизору. Я не думаю. Двумя руками рву провод из розетки и швыряю экран в воздух. Разбитое стекло рядом с лампой приносит мне долгожданное облегчение.

«Ты никогда не найдёшь своего места в мире, Кейден», — повторяю, дыхание сбивается, грудь ходит ходуном. — Можешь надеяться, можешь врать себе сколько угодно, но правда в том, что тебя никто никогда не полюбит. Ты — ничто. Для всех.

По щеке катится слеза. Я смахиваю её так резко, что больно.

Хватаю низкий столик, где ещё секунду назад стоял телевизор, и снова и снова бью его о стену. Но он не ломается, упорно остаётся целым, несмотря на все мои усилия. Мышцы рук горят от напряжения, и столик выскальзывает. Удар об пол звучит так, что, кажется, разбудил даже общагу Стэнфорда.

Я начинаю крушить всё подряд. Любая вещь, попавшаяся под руку, летит в воздух, и я с наслаждением смотрю, как она разбивается. Почему я должен быть единственным сломанным здесь? Я даже пинаю диван, и тут же воплю, когда боль простреливает ногу. Подпрыгиваю на месте, чувствуя себя жалким придурком.

В конце концов я оседаю на пол и ползу к двери. Облокачиваюсь на неё спиной и несколько раз провожу ладонями по волосам — и только потом вспоминаю, что их больше нет, они сбриты, и пряди не соскользнут меж пальцев.

Я хочу, чтобы меня любили так, как Хейвен любит Хайдеса. Хочу, чтобы кто-то посмотрел и сказал: «Я выбираю тебя. Может, в мире миллиарды лучше, но я выбираю тебя».

Я не лёгкий выбор. Не первый. Не тот, что советуют. Я вообще не выбор, если честно.

Я хочу быть чьим-то выбором. А не парнем, про которого думают: «Чёрт, с ним, наверное, тяжко. Стоит ли оно того?»

Стоит мне стукнуться затылком о дверь, как кто-то с другой стороны бьёт в неё в ответ. Один короткий, но уверенный удар.

— Эй! — раздаётся женский голос, незнакомый.

Я замираю. Последнее, чего мне нужно, — это общаться с людьми. Если промолчу, может, уйдёт. Кто бы это ни был.