Игра титанов: Вознесение на Небеса (ЛП) - Райли Хейзел - Страница 93

Посейдон не отпускает её пальцы.

— Бассейн? Тот, что в Йеле? Ты там тоже бываешь?

Щёки Хелл чуть розовеют. Она мягким движением всё же высвобождает руку.

— Плаваю с шести лет. Это моё место силы.

— Похоже, я только что потерял все шансы, — шепчет Лиам рядом со мной, подбираясь к нам и вставая рядом с Герой. Та лишь беззвучно фыркает.

— Лиам, да у тебя их и не было, — комментирует Хайдес.

— Это не факт! — защищается он. — Я ведь даже не успел с ней заговорить. Значит, шанс был. Пусть маленький, но был. Потом бы я его всё равно потерял, согласен. Но это уже другое.

Посейдон и Хелл о чём-то оживлённо беседуют — кажется, договариваются встретиться у бассейна поплавать вместе. Я удивлена его настойчивостью, хотя и не должна. Он же солнечный, открытый, дружелюбный. Человек, который способен разговорить даже стену. Но сейчас явно не время для флирта.

— Гера, можно вопрос? — вдруг влезает Лиам у меня за спиной.

— Если очень надо, — вздыхает она.

— Представь, что заходишь в бар. А я сижу у стойки: белая рубашка, кожанка, бокал в руке. Ты подошла бы познакомиться?

— Нет.

Я качаю головой — и смешно, и жалко. А потом до меня доносится запах Хайдеса, и через миг его губы касаются моего уха.

— Устала? Пошли спать?

— «Пошли»? — переспрашиваю я.

Он мягко поворачивает мой подбородок пальцем, и я встречаю его серые глаза.

— Думаешь, я оставлю тебя спать одну? Я с тобой. Если захочешь.

Пока все заняты своими разговорами, я ускользаю в комнату, увлекая Хайдеса за собой. Он тихо захлопывает дверь.

И едва мы остаёмся наедине, подальше от глупых вопросов Лиама и от Посейдона, что клеит нашу соседку, Хайдес разжимает наши пальцы, хватает меня за бёдра и легко поднимает. Я обвиваю его ногами, прижимаюсь лицом к его шее, и он несёт меня до кровати.

Он стоит надо мной, кусая губу.

— Что? — спрашиваю.

— Кровать маленькая.

— Будет тесновато, прости.

Он усмехается, склоняется ближе, опираясь руками о матрас:

— Есть вариант: ты сверху. Самое умное решение проблемы места.

Я снова обхватываю его ногами, переплетаю их у щиколоток. Держусь за шею, и Хайдесу остаётся лишь лечь на спину. Он падает на покрывало с глухим стуком — а я сверху. Хихикаю по-детски, наклоняюсь, чтобы взглянуть в его лицо.

И сразу замечаю, что взгляд его затуманен грустью.

— Что-то не так, — шепчу.

Он сглатывает и поглаживает мою щёку.

— Я скучаю по тебе, — признаётся. — Даже когда мы видимся каждый день. Я скучаю по нам, когда всё было проще.

— У нас никогда не было просто, — напоминаю.

— Ты переживаешь за Ареса? — говорит так тихо, что я едва слышу.

Я колеблюсь. Правда в том, что да. Он импульсивный, склонный к саморазрушению, может вляпаться во что угодно — даже в то, что я и представить не смогу. И хуже всего: я боюсь, что он сделает это из-за меня.

Но неправильно сидеть здесь, с Хайдесом, и говорить ему, что мои мысли заняты Аресом.

— Да. Как и за любого из наших друзей, — отвечаю я.

Хайдес отворачивает голову к стене, у которой стоит кровать. Потом едва заметно вздрагивает — если бы это был не он, я бы и не уловила. Поворачивает лицо в другую сторону, и я понимаю, что он только что спрятал шрам. Хмурюсь.

Я кладу ладонь ему на щёку и мягко разворачиваю, подставляя мне повреждённую сторону. Он не сопротивляется, а я наклоняюсь и провожу по коже дорожку поцелуев.

— Однажды… — шепчет он, — …я был с девушкой. Мы встречались, хотя это были такие, подростковые отношения, немного незрелые. Она сидела на мне верхом. И когда я повернулся, показав левую сторону лица, она остановилась и попросила повернуть голову так, чтобы перед ней была «здоровая» кожа, справа. Это была девушка, с которой я потерял девственность. В ту ночь я даже не разделся. Пытался спрятать каждый сантиметр тела. И так же делал со всеми остальными, с кем был после.

Сердце сжимается так, что перехватывает дыхание. Я с трудом сглатываю и пытаюсь произнести его имя — без толку.

— Я был бы лицемером, если бы не признал: большинству я кажусь привлекательным, и вообще, я не урод. Но правда в том, что люди, увидев что-то красивое, почти всегда будут утыкаться взглядом в единственный изъян.

Я молчу. Знаю, он не закончил.

— Прости за то, что было минуту назад, — шепчет он. — Иногда инстинктивно подставляю «другую» сторону. Независимо от того, кто передо мной.

Я ерошy ему волосы — просто, по-тёплому, чтобы отвлечь. Получается: губы расплываются в широкой улыбке.

— Ты когда-нибудь думал набить тату на шрам? — спрашиваю внезапно.

— Да. А что?

Я выпрямляюсь, всё ещё сидя на нём верхом. Меня осеняет идея, и мысль начинает бежать быстрее рук.

— Раздевайся. Сними всё.

Хайдес выгибает бровь и не двигается.

— Моя пауза вызвана тем, что я не уверен: ты просишь не ради секса. И это меня тревожит.

Я фыркаю и задираю край его свитера, оголяя часть пресса. Видеть его голым и ничего не делать будет задачкой, да.

— Не возражай — и слушайся, пожалуйста.

Больше убеждать не нужно. Он одним движением стягивает свитер; я встаю, чтобы он снял штаны. Он смотрит из-под ресниц, указывая на боксеры. Я киваю — и они летят следом. В итоге он ложится на кровать и ждёт.

Я открываю ящик стола, достаю чёрный маркер — прячу его, не показывая. Затыкаю в задний карман джинсов и снова усаживаюсь к нему на бёдра.

— Можно я нарисую, как я вижу твой тату?

Его взгляд не отрывается от моего. Лунный свет скользит в окно и серебрит его черты.

— Рисовать на моём теле?

— Да. Я неплохо рисую. Хочу показать, каким он мог бы быть, — объясняю.

Хайдес закидывает руки за голову и просто смотрит — молчаливое «начинай». Несколько секунд я только любуюсь его оголённым торсом, забывая, что вообще собиралась делать.

С колпачком маркера во рту я провожу чёрные линии по его тёплой коже. Свет не идеальный, но достаточный, чтобы видеть, что получается. Я концентрируюсь на ходу пера — не на его взгляде, впившемся в меня, не на совершенстве тела подо мной. Он лежит неподвижно, а я вожу им, как мне нужно, чтобы закончить рисунок.

Я улыбаюсь себе под нос и тороплюсь, чтобы он не успел начать ёрзать.

— Осталось только лицо… — бормочу, поймав новую идею.

Хайдес приподнимает бровь — явно не в восторге:

— Я никогда не буду бить тату на лице, Хейвен, так что не…

Я подаюсь выше, чтобы дотянуться. Хайдес вздыхает и подставляет шрам на левой щеке. Я обвожу его контур чёрной линией — и добавляю четыре буквы.

— Хейвен, — откликается он. — Ты только что написала «Diva» на моём шраме? На лице?

Он, должно быть, следил глазами за моими буквами. Цокает языком, отбирает маркер, находит губами колпачок у меня между зубов и закрывает. Закидывает руку назад и швыряет его куда-то.

— Ладно, ладно, я закончила. Иди в ванную, посмотри, — сдаюсь я.

— Нет. Лучше расскажи сама. Мне нравится, как ты видишь меня и мир. Тебе я верю больше, чем собственным глазам.

От этой нежности у меня сердце пропускает удар. Я кончиками пальцев намечаю по его коже «маячки» — чтобы он понимал, где что на воображаемом тату.

— Я обвела чёрной линией весь профиль шрама, — начинаю. — А в разных точках нарисовала предметы и абстрактные вещи, которые, как мне кажется, — про твою жизнь. Первое — это Малакай, раненный мальчик. Кокон бабочки, который вот-вот расправит крылья. Сразу после — твои брат и сёстры. Гермес — это солнце, по причинам, которые нам отлично известны. Для Афины — профиль головы волка: благородство и верность. Афродита — созвездие; я не помню карту наизусть, но хочу, чтобы это было созвездие ближе всего к Венере. Я включила и Аполлона, надеюсь, это не проблема. Он — стрела без наконечника: никогда не ясно, что у него в голове и к чему он нацелен. Сейчас я не знаю, куда он её направит. Но часть меня верит, что мишень — не мы. — Я касаюсь его бока там, где «живут» Лайвли.