Игра титанов: Вознесение на Небеса (ЛП) - Райли Хейзел - Страница 97

— Что здесь происходит? — осторожно спрашивает она, приближаясь.

Лиам поднимает на неё грустные глаза и вздыхает:

— Очередной отворот-поворот от женщины.

— Странно, обычно ты прирождённый казанова… — бурчу я. Беру кружку и вырываю у Герма кофеварку, чтобы плеснуть себе кофе.

Афина громко фыркает и опускается в кресло:

— Лиам, тебе когда-нибудь говорили, что твои методы знакомства — отстой? Ты говоришь не к месту, лезешь без спроса и стабильно пересекаешь грань приличия?

Её прямота — внезапная и честная — оставляет меня с открытым ртом. У Гермеса лицо то же.

— Тина, — одёргивает он. — Возможно, это не лучший способ…

Она хлопает ладонью по подлокотнику:

— Ах да? Когда я говорила помягче — не помогало.

Никто не знает, что ответить. По сути, она права. Лиам бывает невыносим. Чаще его ухаживания за моей сестрой смешны, но иногда очень хочется прописать ему в челюсть.

— Можно я кое-что признаюсь? — шепчет Лиам робко.

Гермес садится рядом. Афина делает выразительный жест в сторону его голого паха, и мой брат спешно скрещивает ноги, прикрываясь.

— Конечно, — подбадривает Гермес, кладя ладонь ему на плечо.

— Вам, может, трудно в это поверить, но я… — он мнётся, — девственник.

Мы с братом и сестрой быстро переглядываемся. Афина прочищает горло:

— Постараемся поверить, Лиам. И что?

— У меня никогда не было девушки, — продолжает он, уткнувшись взглядом в пол, будто ему стыдно.

Не вижу причин. Стыдиться ему есть чего — но это точно не первое. Его стихи, например, заслуживают пьедестала.

— У меня не было даже первого свидания, понимаете? — Лиам выдыхает и откидывается на спинку дивана. — И я знаю, что вы думаете: это логично, учитывая, как я себя веду. Вы правы. Но я такой, и меняться не могу. И не хочу, честно. Я всё твержу себе, что когда-нибудь кто-то полюбит меня вот такого, но этот «кто-то» всё не приходит.

— Лиам, тебе не нужно меняться. Нужно только… держать себя в руках, — говорит Афина уже мягче.

— Знаю, я иногда бываю неуместным… но я не нарочно. Я бы с радостью имел невероятное обаяние Хайдеса, но это не в моей крови.

Я ухмыляюсь:

— Начинает мне нравиться его присутствие. Продолжай меня восхвал…

— Дальше, Лиам, — обрывает меня Гермес.

Лиам пожимает плечами:

— Ладно. Возможно, мои поступки кажутся странными. Я пишу стихи о девушках, которые мне нравятся. Я люблю любовь. Люблю женщин. Настолько, что могу влюбиться в любую. Но не потому, что отчаянный и соглашусь на кого угодно. Просто в каждой встреченной женщине я вижу что-то красивое.

Он строит смешную гримасу.

— Ну ладно, возможно, тут ещё играет роль тот факт, что я всю жизнь девственник и мне не терпится переспать… но…

Напряжение сразу спадает. Вот в этом и плюс Лиама. Неуместный? Почти всегда. Но если кто и способен поднять настроение, то он. Правда, иногда так хочется склеить ему рот суперклеем.

— Я знаю, что тебе не нравлюсь и никогда не понравлюсь, Афина, — продолжает он уже серьёзно. Смотрит ей прямо в глаза, и она отвечает тем же. — Я шучу. И мне жаль, если для тебя это всего лишь огромная обуза. Прошу прощения. Но правда в том, что я тобой восхищаюсь. Даже если никогда не получу этого чувства в ответ. Ты красива. Настолько, что тебе подошло бы имя Афродита. Ты умна. Настолько, что я бы доверил тебе принимать решения даже за меня — был бы уверен, что они правильные. У тебя непробиваемая броня, но сердце мягкое. Ты как бетонный блок с сердцевиной из поролона.

Афина приподнимает бровь — наверное, её позабавило это сравнение. До последней фразы речь звучала очень трогательно.

— Я странный, неловкий, неуместный, постоянно несу чушь, и, наверное, у меня больше шансов продать шампунь лысому, чем завоевать девушку. Но… я такой. И, может, мне правда нужно, чтобы вы помогли стать лучше, — заканчивает он.

Афина кивает Гермесу, и тот тут же поднимается. Они меняются местами.

— Могу я попросить тебя прочитать хотя бы одно-два стихотворения, которые ты писал для меня? Знаю, ты уже пытался, но я никогда не слушала. Просто глушила твой голос и отвлекалась.

Лиам отшатывается:

— Немного обидно, знаешь ли.

— Ты их помнишь? Прочитаешь?

— Да ну, их слишком много! — он чешет затылок, потом достаёт телефон. — Но тебе повезло: у меня всё сохранено. Есть копия в файле.

Я бы предпочёл свалить, чтобы не видеть этого спектакля. В отличие от Афины, я всегда слушал его стишки, и удовольствие то ещё.

Лиам несколько секунд листает экран, потом замирает. Мы навостряем уши.

— «Милая Афина, конечно, я бы не сравнил тебя с китом. И уж точно не с гиеной. Но и с…»

— Лиам, — перебивает его Гермес. — Мы пытаемся тебя защищать. Не усложняй задачу.

Афина не выглядит раздражённой. Наоборот, кладёт ему руку на предплечье и привлекает внимание:

— Я не хочу эти глупости. Их и так полно. Но я знаю, что среди них есть и серьёзные, так ведь? Прочитай одну. Всего одну, Лиам. Докажи, что я не зря ни разу не ударила тебя, веря, что в тебе есть что-то большее.

Возражать можно было бы много, но сегодня я позволяю себе сомнение. И жду вместе с братьями. Лиам пролистывает экран и останавливается. Теперь он явно смущён. Странный парень: смущается всегда не там, где надо.

— «Если бы мне велели изобрести новую ноту, я бы сделал её звучание, как твой голос. Если бы велели создать новый цвет, я бы выбрал оттенок твоих волос на солнце. Если бы велели придумать новый аромат… я бы растерялся, потому что ни разу не был так близко, чтобы вдохнуть запах твоей кожи.»

— Чёрт, — срывается у меня.

Не Шекспир, конечно, но гораздо лучше всего, что я слышал раньше.

Лиам блокирует телефон и прячет его сбоку, между диваном и бедром.

— Ну вот. Очередной раз выставил себя идиотом и…

Афина перехватывает его ладонь. Этот жест заставляет его замолчать, а меня — задержать дыхание.

— Видишь? В тебе есть больше, чем кажется. И если когда-нибудь захочешь помощи в любви, мы тебе поможем. Только… перестань читать свои стихи девчонкам на каждом углу, ладно?

Лиам кивает рассеянно, потом вздыхает:

— Не знаю, смогу ли. Это всё равно что попросить Боттичелли бросить живопись.

— Лиам, — хором одёргиваем мы.

— Ладно, ладно, понял.

Глава 40. РЕБЁНОК, КОТОРЫЙ ХОТЕЛ ШОКОЛАД

Как и Аид, Персефона владеет силой проклятий. Она воплощает их через эриний, которые, по некоторым мифам, считались её дочерьми и олицетворяли месть и преследование тех, кто совершил страшные преступления.

Хайдес

Восемь пятнадцать. Я отодвигаю стул, скрип раздаётся по кафетерию, и все головы поворачиваются ко мне. Поднимаю с пола спортивную сумку, закидываю на плечо. Но меня интересует только одна пара глаз — разного цвета, принадлежащих той, на которую я всеми силами стараюсь не смотреть.

— Уже уходишь? — спрашивает не Хейвен. Это Гера, с кусочком курицы, зависшим на вилке в воздухе.

— Пятница. Игры Афины, — поясняет Гермес, жуя. — Дива должен подготовиться. Даже на ринге ему нужно быть при параде.

Игры начинаются в десять. Мне кажется, прошла вечность с тех пор, как я участвовал в них в последний раз.

Я не даю никому возможности задать лишние вопросы. Поднимаюсь и направляюсь к выходу из кафетерия. На полпути поворачиваю голову — одного взгляда хватает, чтобы Хейвен поняла приглашение и вскочила за мной. По дороге мы не произносим ни слова, но моя ладонь дрожит от желания встретиться с её.

Зал уже освещён, ринг готов. Я обхватываю запястье Хейвен и веду её в раздевалку.

Сумка падает на пол, я наклоняюсь, чтобы расстегнуть молнию. Хейвен садится на скамью и не отводит от меня взгляда. Когда я снимаю свитер и остаюсь по пояс голым, её глаза на секунду расширяются. Сбрасываю кроссовки, расстёгиваю джинсы. Аккуратно складываю одежду и достаю из сумки форму: простые чёрные штаны и удобные кеды.