Регрессор в СССР. Цикл (СИ) - Арх Максим - Страница 580

— А я — Саша Васин, если чего, и никаким членом не являюсь!

— А ну-ка, прекрати хамить, Васин! Ты забываешься. Наверное, тебе стоит вспомнить, что ты на комсомольском собрании, а не во дворе на лавочке семечки лузгаешь, — остепенил меня хозяин кабинета. — Так что снимай галстук и продолжим.

— Не хочу я его снимать. Он мне нравится. Тем более, говорю же, один солидный мужчина, не имеющий отношения к пионерской организации, носит подобный этому галстук и ему претензии никто не предъявляет.

— Взрослый человек носит пионерский галстук и при этом не работает пионервожатым?

— Не работает. И носит, — подтвердил я. — И я этого мужчину, и даже, можно сказать, немного пожилого мужчину — дедушку, очень уважаю!

— Мало ли кого ты уважаешь?! — прорычал парторг, которому вероятно надоела эта бесконечная дискуссия. — А ну быстро сними галстук, наглец!

— Не буду! Ведь точно такой же носит дедушка, — заканючил ответчик.

— Да к чёрту твоего дедушку! Если он в своём возрасте и маразме носит галстук, то у него что-то не в порядке с головой! Шизофреник, наверное, твой дедушка!

— Шизофреник? — удивился я от такого неожиданного предположения.

— Да! Шизофреник и психбольной. Как встретишь его, передай ему это обязательно! Так что снимай, я сказал! — сделав рожу кирпичом, вновь зарычал уже фактически гражданин Таран.

— Не буду я ничего снимать. А что же касается передачи ваших слов моему любимому, хотя и не родному, дедушке, то сделайте, пожалуй, это лучше сами, — тяжело вздохнул я, вытащил из сумки журнал «Огонёк» и, встав, отнёс его парторгу. После чего вернулся на место и, устало зевнув, расплылся в улыбке.

На столе перед парторгом оказался журнал с изображение дедушки на глянцевой обложке, которому пионеры Артека с улыбками до ушей радостно повязывают пионерский галстук. Дедушка же стоял в светло синем костюме, улыбался в ответ и что-то говорил облепившим его детишкам.

— А… А… А… — произнёс парторг, смотря широко открытыми глазами на изображение Леонида Ильича Брежнева, красовавшееся на обложке журнала. Вероятно, жалея о том, что родился не немым, он весь затрясся, а затем захрипел: — Это провокация! Провокация!!

— Ну не знаю, — хмыкнул я и, повернувшись к секретарю-референту, спросил: — Елизавета Андреевна, Вы же конспектируете заседание? Вы зафиксировали слова гражданина Тарана? Посмотрите, пожалуйста, была там провокация или нет?

— Я… Я не знаю, — растерянно произнесла та.

— Была! Провокация! — держась за грудь, продолжил хрипеть Таран, глядя на то, как сидящие рядом товарищи начинают от него отодвигаться.

Глава 22

Глянул на оставшегося в одиночестве гражданина с громкой фамилией и хотел было добить, но вовремя тормознул, вспомнив о человеколюбии, миролюбии и данном однажды самому себе обещании — стараться не доводить людей до больницы или дальше. Поэтому, по-простецки хмыкнул и решил помочь выкрутиться, так легко попавшемуся в ловушку, парторгу.

— Нет, товарищи, провокации я не помню. Возможно, это было некое недоразумение, вызванное недопониманием? Такое могло быть и с этим мы все можем согласиться. Просто, если меня будут дальше обвинять в провокации я, в свою очередь, буду вынужден вернуться к тому вопросу вновь и разобрать его по косточкам.

Вероятно поняв, чьи конкретно косточки я буду разбирать, хозяин кабинета, выпив прямо из графина воды, согласился с тем, что это было всего лишь досадное недопонимание.

— Пал Палыч, как вы с ним вообще справляетесь? Ты ж посмотри, какой ухарь. Пальца в рот не клади. Откусит, — с неприязнью посмотрел на меня Вереница.

Я мило улыбнулся, а затем быстро открыл рот и тут же его закрыл. Да так, что лязг моих челюстей прозвучал на весь кабинет. Лязгнул-то я, конечно, эффектно, многие из присутствующих до сих порот от шока прийти не могут, однако досталось и мне. Силу я не рассчитал, а потому ощущение в челюсти было такое, словно бы мне в неё со всей дури влепил кулаком боксёр.

Парторг ещё выпил воды и, наконец, продолжил заседание. Правда, сделал он это довольно своеобразным образом.

— Марат Львович, ну хоть ты ему скажи. Ты ж руководишь комсомольцами. Ну, объясни ты ему, что не положено комсомольцам пионерские галстуки носить.

— Да что ему объяснять-то? — поморщившись, процедил усатый. — Бесполезно это. Я его уже давно раскусил. Васину, собственно, мы все безразличны. Он — эгоист! Нас он не любит и не понимает. Более того, наверняка, в душе ещё и ненавидит. Всё это, в купе с его разрушительными и хулиганскими деяниями за рубежом, а также его поведение здесь, в том числе и на этом собрании, говорит лишь об одном — он нам не товарищ. Поэтому, я думаю, что имеет смысл не разглагольствовать дальше, а вернуться к поставленному мной ранее вопросу — вопросу об исключении Васина из наших рядов — из рядов членов ВЛКСМ.

— Правильно, товарищ Вереница. Комсомольская организация Московской филармонии полностью поддерживает Ваше предложение. В наших рядах нет места бандитам, хамам и наглецам! — тут же вставил свои пять копеек прилизанный дол****.

— Я тоже считаю, что Васина нужно гнать из нашей организации поганой метлой, — брякнул длинный хрен.

— Поддерживаем! Поддерживаем! — мгновенно загалдели собравшиеся.

— Товарищи, мне кажется, вы все слишком эмоциональны. Нам всем необходимо успокоится и дать шанс на перевоспитание нашему юному товарищу, — наконец озвучил дельное предложение агент Дорн.

— Я готова поручиться за Сашу! Готова взять его на поруки, — пропищала староста, крутя по сторонам головой. — Товарищи! Не надо его выгонять из комсомола! Пожалуйста! Он хороший! Я поручусь…

— Поздно уже поручаться! Васин уже вырос в хулигана! — непреклонно сказал, как отрезал, Вереница.

— Предлагаю, товарищи, ещё высказывать своё мнение, — предложил Таран, став играть в нейтральную и справедливую сторону.

И тут сразу же поднялся гвалт, в котором большинство участников были за то, чтобы исключать из рядов, таких как я, некоторые категорически были не согласны, пища, доказывая и вытирая слёзы, а некоторые, теребя седую бороду, воздерживались и предлагали всё ещё раз обсудить.

Я тихо сидел и слушал их яростный спор — исключить меня прямо сейчас или созвать внеочередной съезд ВЛКСМ и уже исключить с позором там. Лоббисты этой версии пытались доказать окружающим, что именно такое — всеобщее исключение с позором на всю страну, произведёт должный воспитательный эффект на неокрепшие умы молодёжи.

— В общем так, товарищи, опираясь на наши дебаты и выслушав все стороны, можно подвести общий итог. Есть предложение о постановке вопроса об исключении Александра Васина из рядов ВЛКСМ! — вернулся на круги своя осмелевший парторг.

«Правильно!» «Поддерживаем!» «Очистим наши ряды!» — тут же начали митинговать собравшиеся.

Дабы обломать им кайф поднял руку, но видя, что никто на неё не реагирует громко заорал:

— Помолчите! Дайте последнее слово!

— Последнее слово хочет ответчик, — прокомментировал мои действия Таран. — Товарищи, предоставим ему возможность высказаться в последний раз?

— Не вижу смысла, — хмыкнул Вереница.

— Что его слушать-то? Только зря время терять! — поддержал его длинный штемп.

— Опять врать будет, — присоединился к ним Паничкин.

— Он имеет право! — проревела Машенька.

— Имеет право! — поддержал её третий заместитель министра по культуре. — Пусть скажет.

— Говори, Васин, — позволил парторг, прислушавшись к товарищу замминистра.

— Товарищи, вы решили изгнать меня из рядов комсомольской организации. Нужно сказать, я безумно удивлён такому решению, ибо оно в корне меняет всё моё мировоззрение.

— А нечего было хулиганить здесь и за рубежом, — прошипел Вереница.

— Это сейчас не важно, — отмахнулся я. — Сейчас важно другое, товарищи. Дело в том, что если Вы примете такое решение, то я попаду в книгу рекордов Гиннеса. Это будет серьёзное событие и серьёзный успех, как для меня лично, так и для нашей страны. Не кажется ли вам, что необходимо на наше заседание пригласить независимых свидетелей, для фиксации результата?