Серийный убийца: портрет в интерьере (СИ) - Люксембург Александр Михайлович - Страница 28

Я был всеми выброшенный на улицу пес. Обществу я не был нужен тоже. Вспомни, когда и как мы с тобой встретились после моего освобождения. Я тогда, в тот день, стоял и ждал мать: она ведь затем поднялась к тебе в квартиру, чтобы узнать о Димочке, но, видимо, из каких-то побуждений проболталась о том, что я стою внизу у подъезда, ну и вы все вышли в нетрезвом виде (кроме Леночки, конечно) неизвестно зачем ко мне. Все так было не приятно и холодно. Когда вышла Леночка, вы все видели, как я со всей душой и сердцем обнял её, поцеловал и этим всем стоящим и тебе показал и дал понять, что чувства, сердечность к детям, к тебе лично значат более, как бы плохо все ни было у меня в жизни. Наша близость в тот день была безрадостна. Я не знал, как все можно оживить, что нужно было сделать. Ты же видела, что я снова начинал делать, как дитя, первые шаги в новом мире, в новой жизни. Я ведь так мало в своей жизни жил на воле, и никто этого не хотел понимать. Да и кому это надо было?

Шёл день за днем, а я мог со стороны смотреть, как ты с работы или на работу идешь, выходишь на балкон, идешь в торговый центр, на рынок, в магазины, к матери едешь и т. д. Я мог бы много раз в разных местах подойти и остановить тебя и все что угодно сделать над тобой живой, столько мне доставившей страданий, но не смог. Я взглядом целовал тебя с ног до головы, а в толпе я сзади подходил к тебе вплотную и улавливал запах твоих волос, и ком к горлу подходил, и глаза были полны слез, и я разворачивался и уходил куда-то, и сам не знаю, куда ноги несли, а в голове от сердца стучало: она моя, моя, моя, и я ничего не хочу знать, я не хочу знать, что мы разведены, я не хочу знать, что с ней кто-то был, я не хочу знать, что все, происходящее в этой жизни со мной реальность; это сон, кошмарный сон, только сон, он должен пройти, и я проснусь, а рядом она, моя жена, и это 88-й год, и не будет неприятностей, будет все прекрасно, завтра я отдаю все справки в отдел кадров и буду работать на АЭС, а дома с работы меня будут ждать моя жена и дети, они все мои, и у тещи не будет ключей от нашей квартиры, но с ней все же надо будет помириться. Пусть все будет хорошо, пусть все будет прекрасно.

Потом я отходил, и меня начинала давить злоба непонятная, всякое ужасное лезло в голову, и какой-то страх одолевал. Я ведь мог незаметно пронзить тебя заточкой и потом наблюдать со стороны, как собирается толпа вокруг упавшей, людские охи, вздохи, непонятки, как приедет «скорая», милиция. И тут же ужасался от мыслей ужасных своих. А как же дети без матери? А мой сын маленький как же без матери? А как же я без нее? Я ведь никого так сердцем в жизни не воспринял, как свою жену, она лучше всех, она роднее всех, я же по запаху с закрытыми глазами её из тысячи найду. Только у моей жены неповторимая женственная походка. У неё все особенное, все лучше всех. Как я мог винить её ев чем-то? Я же во всем сам виноват, только я сам всему вина!

И я каялся, каялся, каялся за мысли кошмарные свои и за то, что в жизни все так произошло плохо из-за меня. Я раскаивался за те встречи неслучайные, и за свой псих, за дурные слова, за то, что при встречах опять не знаю, как поговорить с тобой так, как подобает раскаявшемуся, и все рассказать, что есть внутри меня, и как-то решить наш вопрос. Да, наш вопрос, который остался висеть между нами, — громадный и так сильно давящий на меня.

В ноябре месяце 1994 года, с горем пополам прописавшись у родителей, я опять уехал в Шахты, но работы я там не имел, а также и постоянного жилья. Но если бы я был там с женой, то верующие иначе смотрели бы на это, и было бы все для полного счастья. А по протестантской вере с только возни возникло вокруг меня с вопросом о жене, что не стоит того и вспоминать. Это была бы большая возня, и к тебе сто раз приехали бы мозги забивать и мной, и верой, и обещаниями и всем-всем тем, чего ты не переносишь. По вере-то нельзя мне было без тебя жить, быть и т. д. И вот я оказался в оконцовке между небом и землей. Ни денег, ничего вообще. Помучился я вдоволь, потерпел сильно и не выдержал. Я ведь вор! Вот и стал воровать, стал спиртное пить, и пошла жизнь в болото все ниже и ниже. Денег порой было очень много у меня, но наворованные деньги я никак не мог даже конфет Димочке взять. И тебе этих денег не мог дать, а этих грязных денег у меня через руки прошли многие миллионы, и как они приходили, так сразу во все стороны и уходили, и я их никогда не считал.

У меня в разных городах были женщины, и я гулял. Ты знаешь, как я это умею делать. Я не обижал их детей и вёл себя очень чистоплотно и достойно, но я вор был и негодяй чисто сам для себя и закона. А женщины таким, как я, негодяям как назло подворачиваются порядочные. Обо мне же все были хорошего мнения, и, возможно, кто-то из бедняг и любил меня, но я мотался то в один город, то в другой, то в третий и ничего серьезного ни с кем не строил. Да и мне ли строить? За мной уже столько уголовных дел совершенных было! Ужас, страшно вспоминать самому! Лучше б я не освобождался до сих пор из колонии! Это было бы и для меня, и для всех лучше. Все одно к одному. За чем-то следует что-то. Говорят, что дыма без огня не бывает. Правильно говорят. В жизни моей с 18 августа 1988 года по 1 мая 1995 года было хорошее, плохое и ужасное. Самое тяжкое было с февраля по 1 мая.

Я прошу тебя, Танечка, не верить надуманным фантазиям тех людей, кто тебе обо мне наговорил много гадостей и превратил меня в своих выдумках в монстра какого-то. Следствие разбирается, и разберутся психиатры, надеюсь, в Москве и институте им. Сербского хотя бы на 50 %, так как психику человека никакая медицина никогда не изучит. Не волнуйся, изнасилованных в моем деле нет. Но то, что много людей убито, — это факт и ни для кого не секрет. Я всегда говорил: «Не троньте меня, не затрагивайте, и я душу и сердце человеку отдам, если все прекрасно». Но в психологически ужасный момент моей жизни меня коснулись, и я вспыхивал не как спичка, а как целый пожар, где реальное от нереального не отличить. Я ведь ко всему самолечился психотропными средствами, алкоголь это дает самые негативные, непредсказуемые последствия Вот такие дела.

Мои психологические срывы в незастрахованных случаях жизни, судьбы повлекли за собой тяжкое, чего здраво сам не желал. Люди, не зная меня, психаненормального, были правы, так меня называя. Помнишь, теща обо мне говорила, что я псих ненормальный? Вот и выходит — права была твоя мать! А если кто меня не знал, но затронул не по делу где-то как-то при каких-то обстоятельствах, если того хотели судьба, случай, то вся непредсказуемость ужаса проявлялась… Вот тебе и хороший, добрый, нежный, внимательный, отзывчивый и т. д. и т. п. Вова!

Что проку в самом себе покаяться? Вот и каюсь перед всеми и пред тобой тоже за все и прошу тебя простить меня. Приговор мне все равно, я думаю, будет однозначным. Правда, до суда есть еще возможность о многом подумать, настроиться на самое худшее и по-мужски ответить пред законом за содеянное.

Вот и все. Прости меня, Танечка. Обнимаю, целую тебя, Димочку, Лену, Сережу.

Твой муж Муханкин.

344022, г Ростов-на-Дону,

СИЗО 59/1, камера 105.

Как заметил читатель, мы несколько нарушили хронологию событий, поместив данное письмо именно здесь. О многом, упомянутом автором, нам еще предстоит рассказать, знакомящемуся с этой книгой еще трудно оценивать фигурирующие в письме факты. О взаимоотношениях Муханкина с протестантскими общинами и, его поисках дороги к Богу мы порассуждаем в главе 6, о женщинах в его жизни — в главе 7, о том ужасе, что пришелся на период с февраля по май 1995 года, — в главах 8-12. Но мы сознательно отклонились от хронологии и не захотели искромсать письмо: уж слишком это впечатляющий документ, знание которого расширяет наши представления. Читая его, становится понятно, что имеет в виду Муханкин, упоминая, как он хотел «медленно казнить» Таню. Наверное ему не только часто снилось, как он её убивает: скорее всего, он вызывал у себя затяжные фантазии, представляя себе, как распоряжается, в соответствии со своими пристрастиями, её телом. Если учесть, что в заключение Муханкин попал после относительно продолжительного общения с женой, в течение которого именно она, её тело, являлись объектом регулярного, систематического фантазирования, можно не удивляться, что в колонии фиксация на её образе и соотнесение именно с ней своего садистского некрофильского идеала стали для Муханкина навязчивой идеей.