Соперничество сердец (ЛП) - Одетт Тессония - Страница 38

— Какая у вас любимая сцена? — интересуется одна из женщин.

— О, это сложно. — Эдвина хмурится и постукивает пальцем по подбородку. — Наверное… сцена из «Гувернантки и графа», когда Сара осознает, что достойна любви человека из высшего общества.

— Это и моя любимая, — кивает королева Джемма. Она достает из своей личной подписанной стопки нужную книгу и протягивает Эдвине. — Будет честью услышать ее в вашем исполнении.

Щеки Эдвины розовеют, но она принимает книгу и ищет нужную главу. Грызет ноготь — еще один признак волнения. Но когда начинает читать, тревога словно исчезает. Книжная лавка замирает. Ее голос — мягкий, но наполненный эмоциями героини. Он опускается, когда героиня говорит о страхе и одиночестве, и поднимается, когда она заявляет о своей ценности. По спине пробегает дрожь. Всю жизнь меня окружали актеры. Моя мать, Лидия, была актрисой. Не родная, но мама Кэсси, женщина, которая меня вырастила. Мы практически жили в театре. Потом были университетские годы. Эдвина, конечно, не училась актерскому мастерству, но у нее есть то, чего не купить — природный дар. Она читает от лица персонажа так, будто чувствует каждую эмоцию. Одним только интонационным изгибом способна сказать больше, чем некоторые за целую сцену.

Я заворожен.

Настолько, что сердце срывается вниз, когда она произносит последнюю строчку и закрывает книгу. Реальность возвращается резко как щелчок. Она… Она невероятна. Черт подери.

Аплодисменты срываются со всех сторон, и я ставлю кружку на ближайшую полку, чтобы присоединиться. Эдвина бросает на меня взгляд — ее глаза расширяются, будто она и забыла, что я здесь. Я улыбаюсь ей без насмешки, просто по-настоящему. А она в ответ — широко и искренне. У меня перехватывает дыхание. Потом она снова оборачивается к участницам книжного клуба.

— Теперь я уверен, — тихо говорит Зейн рядом.

— Уверен в чем?

— Она тебе нравится.

Кровь отливает от лица.

— Мне не…

Зейн смеется:

— Не можешь даже договорить, да? Потому что это будет ложь. Ты в нее втюхался.

Я дергаю ворот платка, ослабляя узел и расстегивая верхнюю пуговицу. Почему вдруг стало так жарко?

Понижаю голос и шепчу:

— Возможно… она меня привлекает.

— Она не в твоем вкусе. Я-то знаю.

— Нет, не в моем, — соглашаюсь я. Зейн и правда знает. Он видел все мои сексуальные подвиги в университете и даже участвовал в некоторых. Мы с Зейном никогда не были друг у друга единственными: в ту пору нам обоим были интересны только мимолетные связи. Когда физическое закончилось, осталась дружба. Глубокая, настоящая. Он мой самый близкий человек с тех пор, даже несмотря на редкие встречи после того, как его карьера в опере пошла в гору. Мы все еще поддерживаем связь через письма.

— Она другая, — говорит Зейн. — Причудливая. Милая. Хаотичная. Мне нравится.

— Она раздражающая, — бурчу я.

— И это тебе тоже нравится.

Какой смысл отрицать? Зейн меня раскусил.

— Да. По какой-то причине я хочу затащить в постель свою соперницу.

Зейн поднимает бровь:

— И все? Только в постель?

Я даже не позволяю себе задуматься над этим.

— Прочтете нам еще что-нибудь? — спрашивает мистер Корделл.

— Восемнадцатую главу! — выкрикивает Дафна.

— Пятьдесят пятую, — добавляет одна из дам.

— Я бы хотела, чтобы вы прочитали тридцать вторую главу «Гувернантки и развратника», — говорит Джемма.

Плечи напрягаются. Я отлично знаю, о какой сцене идет речь. Жаркий поцелуй, предшествующий любовной сцене. Той самой, что поставила крест на моей актерской карьере.

Участницы клуба согласно кивают.

— Помните, как король Эллиот читал реплики Александра на одной из встреч?

— Он читал их ужасно, — смеется Джемма.

— Да, но его вечно угрюмое выражение добавило герою особый шарм — того, чего не было в тексте, — отзывается одна из дам.

По комнате прокатывается волна смеха.

— Вот бы услышать реплики Александра, прочитанные красивым мужчиной, — вздыхает Эдвина.

— Можно я кое-что предложу? — говорит Зейн, и мое сердце замирает.

Я понимаю, что он собирается сказать, еще до того, как он открывает рот.

— Уильям прочтет реплики.

— Зи, — шиплю я сквозь зубы, но мой протест тонет в восторженных восклицаниях.

— Он ведь актер, не так ли? — говорит одна из женщин другой.

— Да и внешне он так же красив, как Александр.

— Нет, — говорит Эдвина, и ее голос приглушает все остальные.

Наши взгляды встречаются, и я ожидаю увидеть в ее глазах раздражение или смущение. Но вместо этого там беспокойство. Яростное, искреннее… за меня.

В груди будто что-то трескается. Я понимаю, откуда это волнение. Она знает, что для меня значит эта пьеса. Что значит эта сцена. И именно это беспокойство — теплое, настоящее — придает мне сил. Оно сжигает все сомнения дотла, пробуждая мою вечную жажду соревнования. Я ценю ее за заботу, но она мне не нужна. Не сейчас. Не когда она рядом. Не когда мне выпал шанс сбить ее с ног и перевернуть ее представления обо мне.

Я выдыхаю, долго и ровно, прячу руки в карманы. И с фирменной, ленивой, обольстительной улыбкой говорю:

— Я прочту.

Эдвина бледнеет. Смотрит на меня с безмолвным вопросом в глазах.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

Члены клуба визжат от восторга, пока я приближаюсь к Эдвине. Бросаю взгляд на Зейна — тот торжествующе улыбается. Монти поворачивается на стуле и шепчет ему:

— Отличная работа. Кажется, мы с тобой заодно.

— Заткнись, — отзывается Дафна, вставая на стул, чтобы лучше видеть нас с Эдвиной. — Обстановка сейчас станет пошлой.

Джемма берет у Эдвины «Гувернантку и графа» и вручает ей вместо этого «Гувернантку и развратника», а одна из девушек в зале с робкой улыбкой протягивает экземпляр мне:

— Чтобы вы могли читать реплики.

Я одариваю ее улыбкой, но от книги отказываюсь:

— Мне не понадобится.

Эдвина закусывает губу, глядя на меня. Приподнимает бровь — безмолвный вопрос: Серьезно? Думаешь, справишься?

Я подхожу ближе, не отводя взгляда. Ответ написан на моих губах — в их опасном изгибе. Моя прекрасная, взбалмошная, вечно воюющая чертовка в очках. Тебе придется расплатиться за сомнения во мне.

Я произношу вслух:

— Скажи, дорогая… как бы ты хотела, чтобы я занялся с тобой любовью сегодня ночью?

ГЛАВА 23

ЭДВИНА

Мой разум пустеет от этого вопроса. Зачем он спрашивает такое? Да еще и при всех…

А, точно.

Это же моя книга.

Он цитирует реплику из моей книги.

Похоже, мы не просто читаем отрывок, как я сделала до этого.

Мы…

Играем сцену?

Сердце стучит так сильно, что отдается в пальцах — книга дрожит, пока я открываю нужную главу. Я хоть и написала «Гувернантку и развратника», но не выучила ее наизусть. Уильям не сводит с меня взгляда, замирая в образе и ожидая ответа. Я даю себе несколько секунд, чтобы собраться. Когда кажется, что я смогу смотреть на него, не теряя самообладания, я поворачиваюсь к нему.

— Заняться любовью? — фыркаю я. — А с чего бы вдруг сразу любовь, если мы даже не целовались?

Уильям делает шаг вперед, кривая ухмылка касается его губ.

— Позволь это исправить.

Он тянется к моей щеке, и я останавливаю его взглядом, снова заглядывая в книгу. Он замирает, терпеливо держит руку в воздухе, пока я пролистываю сцену. Здесь несколько строк внутреннего монолога героини и описания ее движений, но Уильям уже вжился в роль: каждое его движение как у настоящего развратника с театральной сцены. Видимо, пьеса была написана по книге почти дословно. Если я буду просто отыгрывать движения, как он, мне хватит одной лишь реплики. Ее-то я хотя бы помню.

Я кладу книгу на ближайшую полку и возвращаюсь в сцену. Уильям снова оживает, его пальцы касаются моей щеки. Я отшатываюсь и отбрасываю его руку.