Соперничество сердец (ЛП) - Одетт Тессония - Страница 60

С глухим стоном я приваливаюсь к двери и опускаю взгляд на книгу. Нежность возвращается — и вместе с ней острая боль в груди.

Как бы он меня ни бесил, когда только начал донимать с этой проклятой книгой… все изменилось на Зимнем балу. Очень многое изменилось. Он поцеловал меня во время чтения «Гувернантки и развратника» в книжном клубе. Я впервые воспользовалась карт-бланшем. А эта книга…

Она превратилась в сокровище. В сборник оскорблений, дурацких шуток и неприличных рисунков. Я криво улыбаюсь, открывая титульную страницу. Сплошной беспорядок — почерк его и мой, вперемешку.

«Эд»

«Мне нравятся похабщина и чепуха».

«А мне не нравишься ты. И твоя книга. Перестань пытаться ее мне всучить».

«Чтобы использовать меня, Вини, необязательно испытывать ко мне симпатию».

Там есть, конечно, и тот самый нарисованный член, к которому я приписала имя Уильяма, и целый список номеров страниц, которые мы друг другу оставляли, чтобы указывать на переделанные стихи. Я улыбаюсь, перебирая их один за другим, но, когда собираюсь перевернуть на одну из указанных страниц, взгляд цепляется за пометку, которую я не узнаю. Это почерк Уильяма, но номер страницы аккуратно выведен в самом верху — слишком четко, не в духе нашего хаоса. Он что, втихаря оставил еще одну запись? И почему чернила выглядят такими свежими?

Я переворачиваю на указанную страницу.

Наверху, прямо над одним из его стихов, написано два слова:

Не забудь

В самом углу страницы — еще один номер. 87.

Переворачиваю.

Что ты

Дальше — новый номер. 56.

Красивая.

Следующая — 128.

И

Потом — 37.

Я думаю, мне стоит признаться…

Страница 212.

Я

114.

Влюбляюсь

235.

В

Страница 6.

Тебя.

Я почти не дышу. Почти не верю в то, что складывают эти слова. Дальше — ничего. Ни новых номеров страниц, ни намека на то, что это начало какой-то дурацкой шутки.

Но это ведь должна быть она.

Так ведь?

Это не может быть… по-настоящему… не так ли?

Нет, Уильям, это ты дай мне причину.

Иди избавься от этой книги.

Я с силой захлопываю обложку с открытым ртом. Он хотел, чтобы я это увидела? Это был его ответ? Его причина? Потому что он… влюбляется в меня?

У меня кружится голова, и ноги уже несут меня, прежде чем разум успевает среагировать. И вот я уже стою перед дверью комнаты Уильяма, стучу костяшками пальцев по дереву. Все тело дрожит от того, как бешено колотится сердце, но его ритм переходит в ужас, когда в ответ раздается лишь тишина.

Его нет в комнате. Значит, он в комнате Обри. Он вообще может получить очко в рамках нашего пари, если будет с ней не в своей спальне? По нашим правилам, близость должна произойти в собственной комнате.

Но…

Если он собирается остаться с ней на ночь…

Разве ее спальня тогда не становится его?

Все во мне падает. Раньше, в Сомертон-Хаусе, я даже не подумала о такой возможности. А теперь не могу думать ни о чем другом.

Я с размаху бью ладонью по его двери в последний раз.

— Все в порядке? — раздается голос Дафны.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Она идет ко мне по коридору, в ее черных глазах читается тревога.

— Ты не видела Уильяма? — спрашиваю я поспешно.

Она замирает и опускается на задние лапки:

— Он в комнате для отдыха, — говорит она и показывает лапой в сторону самой дальней двери.

Я прищуриваюсь, вглядываясь в свет, пробивающийся из-под створок. В груди вспыхивает надежда.

— Он один?

— Нет, он…

Но я уже бросаюсь к дверям и распахиваю их, не думая о том, что могу застать по ту сторону.

Два взгляда тут же цепляются за меня, два тела замирают.

Но это не Уильям и Обри.

Это Уильям и Монти. Играют в бильярд, улыбаются друг другу, как ни в чем не бывало.

Их выражения лиц меняются от неожиданности, но Монти приходит в себя первым. Он делает долгую затяжку сигариллой, с прищуром смотрит на меня, затем ставит кий обратно на стойку:

— Могу догадаться, кого ты тут ищешь. И это точно не я.

Тут появляется Дафна:

— Что происходит? — шепчет она Монти, который поднимает ее на руки и уносит прочь.

— Я как раз собиралась налить себе сиропа из цветков сакуры.

— Я угощу тебя на кухне, — говорит он и закрывает за ними дверь, оставляя нас с Уильямом наедине.

Мое паническое состояние постепенно утихает, и я наконец осматриваю комнату. В ней те же породы дерева, что и в остальных, те же люстры, будто растущие из потолка, и изящная мебель. Помимо бильярдного стола здесь стоят столики для карточных игр, сервировочный столик для чая и диван в цветочек. Комната достаточно велика, чтобы устроить бал. Но кроме нас здесь никого. Только Уильям.

Чем спокойнее становится дыхание, тем сильнее крепнет подозрение. Я прижимаю книгу к груди, словно она может защитить меня от боли, которую он способен причинить.

— Это была еще одна уловка? Как с Зейном? — спрашиваю я.

Он тяжело вздыхает, кладет кий на бильярдный стол и упирается в него руками. Глаза опущены:

— Не уловка.

— Тогда, где она?

Молчание. Потом:

— Я не смог.

— Почему?

Наконец он поднимает взгляд и встречается со мной глазами:

— А как ты думаешь?

Я сильнее прижимаю книгу к груди и направляюсь к нему. Когда подхожу к бильярдному столу, кладу ее на поверхность. Больше ничего не защищает мое сердце.

— Почему ты просто не скажешь это?

Он сжимает челюсть, прежде чем ответить. Голос напряженный:

— Потому что это страшно.

— Почему? Потому что я человек?

Он кивает:

— И потому что я не знаю, что с этим делать. С тем, что между нами. Я не знаю, куда это может привести, и... хватит ли меня. Хватит ли смелости.

Сдавливающая боль в груди начинает отступать. Растворяться. Я постукиваю пальцем по книге:

— Когда ты это написал?

Он не просит уточнений. Он знает, что я нашла его скрытое послание.

— После лифта. Я знал, что ты не выбросила книгу. Видел ее у тебя в кармане после автограф-сессии в Зимнем дворе.

Я скрещиваю руки:

— Ты рыскал в моих вещах, чтобы передать мне тайное послание?

Он лукаво улыбается. Смотрит прямо в глаза, не скрываясь:

— Да.

Первый порыв — стереть эту самодовольную ухмылку с его лица и отругать за то, что лазил в моей сумке. Но злость не приходит. Я ведь не за этим пришла.

— Это правда? То, что ты написал?

— Да.

— Ты не передумал?

Он смотрит мягко:

— А почему я должен?

Я обнимаю себя, словно ставлю еще одну преграду между нами, а потом, усилием воли, опускаю руки:

— Потому что я упрямая, — голос дрожит, — и мы вроде как соперники. И потому что я не дала тебе причины не идти к Обри.

Он отрывается от стола, прячет руки в карманы и медленно обходит его, приближаясь:

— Мне не нужна была причина. Я хотел услышать ее от тебя, но у меня уже была своя.

Пальцы дрожат, готовые потянуться к нему. Но, вопреки ожиданиям, он не останавливается передо мной. Он направляется к двойным дверям. Мое сердце обрывается даже несмотря на его слова, которые его же и поднимают.

— Я хочу тебя, Эдвина, — говорит он, не оборачиваясь, одной рукой касаясь дверной ручки. — Я влюбляюсь в тебя. Вот моя причина.