Греховное королевство (ЛП) - Лоррейн Трейси - Страница 36

— Ты… ты... убила его? — шепчет он, потому что в комнате находится Зей.

— Зей, может, сходим куда-нибудь и порезвимся? — спрашивает Блейк, поднимаясь с дивана, на котором они сидят.

Он насторожен. Его глаза прикованы к Алексу, когда он неохотно следует за ней к выходу. Кажется, что он может так же чрезмерно опекать Алекса, как и он его.

Я взъерошиваю ему волосы, когда он проходит мимо, что он терпеть не может, но единственный звук, который срывается с его губ, - это смех. Его так приятно слышать после всех этих слез за последние несколько дней.

Как только они исчезли, а их голоса растворились в воздухе, Алекс повторил свой предыдущий вопрос.

— Ты его убила?

Несколько секунд Джианна смотрит на него твердым, неподвижным взглядом, прежде чем кивнуть головой.

Алекс сдувается, его плечи опускаются, и я бросаюсь вперед, ожидая, что его колени подкосятся, но он не падает. Вместо этого он бросается к Джианне, обхватывает ее руками и прижимает к себе так крепко, что я не уверена, что она может дышать.

Он настолько выше ее, что я вижу только макушку ее головы, но я точно слышу, как она фыркает.

Не желая вмешиваться в то, что, очевидно, является очень личным моментом, я начинаю отходить. Но, почувствовав мой уход, Алекс поворачивается и смотрит на меня.

— Не надо, — предупреждает он, его голос грубеет от эмоций, прежде чем он отпускает одну руку и протягивает мне свою.

Не в силах отказать ему, я подхожу и присоединяюсь к их объятиям.

Опустив губы на макушку головы Джианны, он шепчет очень прерывистое «спасибо», отчего она всхлипывает еще сильнее.

Именно так Стефанос находит нас несколько минут спустя.

Он прочищает горло, и Алекс неохотно отпускает свою хватку.

— Все в порядке? — спрашивает он, прищурив брови, глядя между сыном и бывшей женой.

— Да, — говорит Джианна, вытирая слезы с глаз.

— Мама только что призналась, что она убила дедушку, — без обиняков заявляет Алекс.

Стефанос, которого я видела только сильным и уверенным в себе, рушится на наших глазах.

Сначала это гнев при упоминании о том, что этот человек больше не ходит по земле, а затем он перерастает в чистую боль. Но не боль от потери - боль от многолетних страданий.

— Что? — вздохнул он, в его глазах светится полное неверие.

Однако Джианна стоит во весь рост и расправляет плечи.

— Ты знал, что я узнала правду, Стефанос. Неужели ты думал, что я позволю этому продолжаться? Ты был слишком слаб, слишком сломлен этим чудовищем, чтобы что-то предпринять. Но я не была. Он причинял боль моим мальчикам, и я бы расправилась с любым, кто посмел бы хоть пальцем тронуть любого из них, не говоря уже о тех ужасных вещах, которые он творил, — выплевывает она, звуча как совершенно другой человек, нежели милая, заботливая мать, которую я знаю.

— Как? У него было сердеч... Ты накачала его наркотиками. Как я не понял этого?

— Потому что, дорогой муж, за годы жизни в этом доме я многому научилась, и прикрытие неосторожных поступков было на самом верху списка. В конце концов, я училась у лучших.

Рот Стефаноса открывается и закрывается, как у рыбы, когда он пытается придумать ответ. Вместо этого он просто потирает затылок, выглядя совершенно потерянным.

— Почему ты мне не сказала? — наконец произносит он.

Джианна пожимает плечами.

— Ты любил этого человека так же сильно, как и ненавидел. Он ушел и больше не мог причинить никому из вас боль, и мне этого было достаточно.

— Мама, — говорит Алекс с ухмылкой. — Ты чертовски крута, а мы даже не знали.

Она усмехается.

— Не надо никаких безумных идей. Я не вступаю в Семью. Я просто... я сделала то, что должна была сделать, чтобы защитить своих, и я буду придерживаться этого до самой смерти.

— Черт. Надо было купить тебе побольше цветов на День матери, — бормочет Алекс, притягивая ее к себе и снова обнимая.

— Всегда есть следующий год. И Рождество.

— Ее день рождения - первый, — добавляет Стефанос, давая понять, что он не забыл, как был ее мужем.

— Действительно, — смеется Джианна.

Наступила минута молчания, когда все пытаются осмыслить то, о чем только что узнали, прежде чем Алекс нарушает ее.

— Мы с Иви возвращаемся домой.

Мне приходится прикусывать внутреннюю сторону щеки, чтобы не спорить о том, где мой дом.

— Хорошо, — говорит Стефанос.

— А как же Блейк и Зей? — спрашиваю я, сосредоточившись на отце Алекса.

У него подрагивает челюсть, но в остальном его реакция на то, что его бывшая жена сделала с его отцом и человеком, который издевался над ним и его сыновьями, осталась позади.

— Они могут оставаться здесь столько, сколько им нужно. Блейкли отлично справляется со своей работой. Я не приветствую идею искать кого-то нового.

Я не могу удержаться от смеха.

— Я ценю ваши чувства, но, думаю, мы оба знаем, что она худшая домработница из всех, что у вас были.

— У нее есть свои преимущества, — признается он, подмигивая Алексу. В этот момент я понимаю, откуда взялась его нахальность. Я также не упускаю из виду, как Джианна напрягается при этом комментарии, а затем закатывает глаза, как будто это какая-то большая шутка.

— Папа, — рычит он. — Ты обещал.

— Что это вы, дети, говорите? — негромко спрашивает он, прежде чем пройти на кухню и открыть холодильник. — Правила созданы для того, чтобы их нарушать.

— Папа, клянусь Богом, если ты...

— Оставь это, — говорю я, слегка прижимая руки к груди Алекса. — Он издевается над тобой. И это работает.

— Ты мудак.

— Я тоже тебя люблю, малыш, — говорит он, после чего исчезает из комнаты с бутылкой воды и проскальзывает в свой кабинет, дальше по коридору.

— Ну что ж, если вы отправляетесь домой, значит, мое время здесь закончилось. — Джианна направляется к двери. — Наверное, мне стоит найти Деймона и исповедаться в своих грехах, пока ты не сделал это за меня.

— Он будет в бешенстве от того, что я узнал об этом первый, надеюсь, ты это знаешь.

Джианна слегка усмехается, но не спорит.

Оставив их наедине, я выхожу через стену раздвижных дверей, чтобы найти Блейк и Зея и сказать им, что мы уезжаем. Не то, чего я с нетерпением жду.

22

АЛЕКС

С замиранием сердца я в последний раз обнимаю маму, прежде чем она идет к своей машине.

Я увижу ее завтра, когда она придет менять мне бинты, как и обещала, но после той бомбы, которую только что сбросили, возвращаться ей домой одной как-то неправильно.

Открыв водительскую дверь, она снова смотрит на меня. В ее глазах светятся любовь и гордость, заставляя эмоции, с которыми я сражался, пылать еще жарче.

Она убила его. Она узнала правду и расправилась с ним, как с последней сволочью.

И никто из нас даже не подозревал об этом.

Я помню тот вечер, когда папе позвонили и сообщили, что у него случился сердечный приступ и парамедики не смогли его оживить. Мама была рядом, но я не помню ее реакции. Я был слишком занят празднованием смерти дьявола, чтобы обращать на это внимание. Ди тоже. Почти уверен, что в тот вечер он даже улыбался. А папа... Я просто помню, как он в ярости выбежал из комнаты, а потом и из дома. Но, зная то, что я знаю сейчас, я уверен, что это было облегчение, еще более сильное, чем наше. Мы несколько лет справлялись с издевательствами нашего деда. У него была целая жизнь, и он был вынужден наблюдать, как история повторяется с нами.

Потребность поговорить с папой открыто и честно сжигает меня насквозь, и, прежде чем мама скрылась с глаз, я бросаюсь в дом, чтобы постучать в дверь папиного кабинета.

— Входите, — зовет он, и когда я открываю дверь, то вижу, что он не сидит за столом, а стоит у окон и смотрит на задний сад.

— Ты в порядке? — Спрашиваю я, и меня охватывает беспокойство, когда я понимаю, что мы двое никогда не говорили о сложных вещах.