Все потерянные дочери (ЛП) - Гальего Паула - Страница 78

Я только что пронзил мечом одного из солдат Сулеги, когда снаряд падает слишком близко, и взрыв отбрасывает меня назад. Керамическая шрапнель не задевает жизненно важных точек, но я чувствую глухую боль в левом предплечье.

Мне приходится выдернуть осколок, пробивший кожаную защиту и рассекший мышцу, но у меня нет времени проверять, в порядке ли я, потому что на меня бросается другой солдат, и мне приходится подставить меч между нами.

Сила удара застает меня врасплох, и мне нужно сделать шаг назад, чтобы восстановить равновесие. Солдат выхватывает кинжал, которого я не заметил, и следующее движение едва не стоит мне лица.

Я ругаюсь и быстро делаю выпад вперед, чтобы избавиться от него, прежде чем человек, которого я вижу краем глаза, доберется до нас; но я слишком тороплюсь, и удар выходит плохим. Мой противник освобождается быстро и без усилий. Я бью его ногой в грудь, выигрывая пару секунд, и уже поворачиваюсь к новому нападающему, когда другой солдат, один из моих, возникает из ниоткуда.

Он пронзает мужчину сверху донизу одним движением. Удар настолько жесток, что заставляет моего противника замешкаться, и на этот раз я использую преимущество. Я бросаюсь на него, делаю финт, сбивающий его с толку, и секунду спустя моя сталь пронзает его шею.

Я поворачиваюсь к солдату, подарившему мне эти драгоценные секунды, и встречаю зеленые глаза, окруженные коркой засохшей крови и свежими брызгами, покрывающими лоб и щеку. Арлан.

— Ты вернулся. Ты… в порядке?

Тяжело дыша, он проводит рукой по лбу, но лишь сильнее размазывает кровь. — Меня преследовали, но мне удалось уйти и… я не мог вас оставить, — отвечает он.

— Одетт?.. — Она сбежала, — отрезает он. Сжимает челюсти. — Она будет в порядке, — уверяю я его.

Я не знаю, что произошло и что он обо всем этом думает; но мне ясно одно: среди всей этой мешанины эмоций в его глазах есть что-то знакомое и теплое. И еще там есть беспокойство.

Он кивает, потому что времени больше нет. Несмотря на подкрепление, враги продолжают прибывать, и мы должны защитить дворец.

Первые часы — это хаос. Четкой линии фронта нет, так как армия Сулеги расположилась как у себя дома и заняла самые выгодные позиции.

После зачистки окрестностей дворца Нирида приказывает Арлану остаться защищать их со своими людьми, а меня отправляет на восточный хребет над портом. Солдаты Эльбы забаррикадировались на маяке. Кроме этого строения, прятаться там особо негде, но скалистый рельеф и крутой склон дают им преимущество.

Единственное, что радует во всем этом, единственный слабый проблеск надежды — это то, что ведьмы Сулеги не явились на битву. Будь иначе, всё могло бы сложиться совсем по-другому.

Укрывшись за грядой скал, я время от времени вижу вспышки, озаряющие небо над Илуном, взрывы, костры, дым… Одна Ева уже способна на такое, и я невольно задаюсь вопросом: какой же, должно быть, была битва в Лесу Ярости, когда сражаться пришли столько ковенов. Меня не удивляет, что лес теперь населен мстительными тварями и едкими духами. Его тьма стала сопутствующим ущербом.

Стрела падает опасно близко от меня, пересекая поле и пробивая щиты. Те, кто их держит, с ужасом оборачиваются к нам, ожидающим позади, но у меня нет времени на страх.

Я определяюсь со стратегией, отдаю быстрые приказы, и небольшой отряд перестраивается, подняв щиты, пока наши лучники осыпают стрелами врага. Они продвигаются к маяку медленно, но неумолимо, и крики солдат Сулеги разносятся в ночи, пока они отступают.

Мои воины пробиваются через поле, на котором пали мои люди, и спасают двоих, в ком еще теплится жизнь. Затем их уносят в тыл.

— У них закончатся стрелы и бомбы, — говорит одна из моих лейтенантов.

А сколько людей мы потеряем до этого момента? Чтобы истощить их, мы должны атаковать первыми, а это требует новых жертв.

Однако вскоре окопавшиеся солдаты доказывают, что их цель — не просто оборона. Наша армия теряет позиции на восточной полосе у дворца, и мне приходится отправить несколько отрядов на подмогу.

Они, должно быть, знают это, потому что в тот момент, когда наши солдаты уходят, мощный взрыв, исходящий из самого маяка, прижимает нас всех к земле, заставляя укрываться от камней и обломков.

— Встать! Живо! — кричу я, как только понимаю, что происходит.

Тем не менее, эти секунды были для них очень ценны, и они окружают нас, беря в клещи, что вынуждает меня снова разделить роту.

Слишком много потерь. Слишком много мертвецов. И ради чего?

Мы победим. У них больше нет генерала, и им не удалось прервать линию наследования Эреи.

— Капитан!

Кто-то зовет меня, но я должен игнорировать это. Я только что выпустил стрелу и накладываю следующую, все мышцы напряжены, горло саднит от дыма и криков, а гнев поднимается внутри грудной клетки, когда я снова слышу тот же голос:

— Капитан.

На этот раз он даже не кричал, но что-то изменилось. Это словно заклинание, заглушающее всё вокруг; черта, разделяющая две границы; точка в конце романа.

Я поворачиваюсь к солдату, который меня зовет, и обнаруживаю мужчину верхом на коне, вне зоны досягаемости врага, но недостаточно далеко, чтобы быть там в полной безопасности.

Он сидит на коне, черном, как буря, с такой же темной гривой. На нем наши доспехи, а на нагруднике вышит знак волка. Шлема нет, и я могу разглядеть его черты: длинные, каштановые и вьющиеся волосы, глубоко посаженные глаза, волевой подбородок… Я его не знаю, и всё же этот голос кажется мне слишком знакомым.

Я уже собираюсь спросить, кто он, когда новоприбывший говорит: — Я принес то, что вы забыли во дворце.

К боку его седла привязана сумка, большая и непрозрачная; судя по тому, как он её отвязывает, она, должно быть, тяжелая.

Мир продолжает вращаться на другой частоте, и хотя я не понимаю почему, я встаю со своего места, оставляю лук и иду к солдату, пока мое сердце, которое, должно быть, связало концы с концами раньше меня, гулко стучит в груди.

— Кто ты, солдат? — Волк, — отвечает он уверенным голосом.

Реальность натягивается и ослабевает с низким, тягучим звуком, который остается звоном в ушах. Мужчина протягивает мне сумку, не дрогнув взглядом.

Дрожь пробегает по спине, когда я беру её и чувствую вес в своих руках. Тогда он говорит: — Враг не знает, что потерял своего генерала. Доблестного, благородного, непобедимого Эльбу. — Волчье улыбка. — Почему бы вам не показать им это?

Я знаю, что внутри, еще до того, как заглядываю. И я также знаю, кто передо мной, без необходимости спрашивать снова.

Волк, сказал он. Я сдерживаю нервный смешок. Одной моей части это кажется невозможным. Другая знала это с тех пор, как впервые услышала этот знакомый голос, и уверена в этом так же, как в том, что утром снова взойдет солнце.

Никто не произносит ни слова, даже мои лейтенанты, и я гадаю, чувствуют ли они тоже эту странную энергию, тяжелую атмосферу и этот разрыв в вуали реальности.

Я оглядываюсь назад, на линию фронта, но у меня нет времени раздумывать, как это сделать.

Две мощные ноги касаются земли. Воин спешился. — Верхом, — предлагает он с мягкой улыбкой. Он всего в метре от меня, и я не в силах перестать смотреть на него. — Уверен, стрелы вас не достанут.

Я беру поводья, которые он мне протягивает. Конь ржет. Это крупное и мощное животное, слишком красивое, чтобы использовать его на войне.

Кто-то должен был бы усомниться в его словах, пока я сажусь в седло, всё еще держа жуткий сверток в руке, но никто этого не делает — возможно, потому что все чувствуют ту же тяжесть, что и я, ту же уверенность и спокойствие, которые медленно пропитывают кости и душу.

Гробовая тишина воцаряется на фронте, когда я побуждаю животное идти вперед и бросаю последний взгляд на Волка.

Я оставляю позади безопасные линии своей обороны, и лучники перестают стрелять. Я чувствую замешательство врага, те несколько мгновений, когда они тоже останавливают своих лучников, полагая, возможно, что я прибыл с посланием или предложением.