Современный зарубежный детектив-10. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Герритсен Тесс - Страница 881

– Привет! – говорит он и закрывает дверь. Подходит и целует Руби в щеку, сжимает ее плечо. – Как ты? – спрашивает он заботливо.

– Я в порядке.

– Мне так жаль.

– Это не твоя вина, – отзывается она.

Он поворачивается ко мне. На мгновение протягивает руку, затем делает шаг вперед и целует меня в щеку.

От него пахнет сандалом и древесным дымом. Должно быть, они разожгли камин.

– Камилла, – произносит он. – Сколько лет, сколько зим.

– Да.

– Я так сожалею о твоей потере.

– И я о вашей тоже, – говорю я. В конце концов, за эти годы он видел Шона гораздо чаще, чем я.

– Вы обе, должно быть, ужасно устали после дороги.

– Нет, я в порядке, – отвечаю я.

– Я в порядке, – повторяет Руби и оглядывает последний дом своего отца.

– Я не ожидала увидеть Клаттербаков, – говорит Мария. – Думала, они остановятся в отеле.

– Не беспокойся, так оно и будет. Но они позвонили чуть раньше и пронюхали, что объявился Джимми. Подумали, что надо зайти и проведать его.

– О боже. Симона знает?

– Да. Настаивает, чтобы они с нами поужинали.

– Отлично, – бросает Мария, и между ними проскакивает что-то понятное лишь им двоим.

– До тех пор я сделаю так, чтобы они все не мешались под ногами. Имоджен сказала, что она сядет за руль.

– Хорошо, – говорит Мария. – Нам совершенно не нужен переполненный дом. Они должны отправиться в гостиницу.

– Не волнуйся. Он говорит, что у него есть какие-то дела в местном избирательном округе. Я не думаю, что они пробудут здесь долго.

– Отлично. Я правда думаю, что нам следует побыть в чисто семейном кругу, Роберт. До похорон.

– Джимми некуда идти.

– Да. Джимми. Хорошо. Мы должны присматривать за Джимми.

– Шон был бы доволен, – говорит он, и между ними снова будто что-то проносится.

Надо сказать, я удивлена. Мне никогда не казалось, что Джимми и Шон были близки – даже до того, как отец ускакал с женщиной Джимми.

– Так! – говорит Мария, поворачиваясь к нам. – Проходите на кухню. Уверена, Симона хочет вас видеть.

Моя последняя мачеха сидит за кухонным столом, улыбаясь, словно робот, и чистит брюссельскую капусту. Пугающе симпатичный темноволосый молодой человек – предполагаю, что Хоакин, – словно статуя, стоит у раковины, а маленькая девочка в розовом комбинезоне сидит на алфавитном коврике на полу и размахивает деревянным кубиком. На ближайшей ко мне стороне изображен утенок, а под ее пальцами зажата лошадка. Помню, у меня в детстве был такой же набор кубиков. Правда, не такой новый.

Еще одна сводная сестра – та, которую я никогда не видела. Эмили? Или Эмма? Боже мой, неужели я и правда не помню ее имя? Неужели я действительно настолько зациклена на себе?

Я улыбаюсь им всем и поворачиваюсь к Симоне. Сопливая Симона, Нытик, Верная Нимфа; прямые, как у чертовой Моны Лизы, волосы ниспадают в декольте. Я чуть не отшатываюсь назад, настолько велико мое удивление. Когда я видела ее в последний раз – сколько, пять лет назад или около того? – она была одной из тех жутко худых девушек, которые всегда плотнее запахивают одежду, чтобы скрыть свою синюшную кожу.

Симона выглядит так, будто увеличилась в два раза. Она вываливается из своего темно-синего платья; огромные грудь, живот и задница, которая не дает телу привалиться к спинке стула. Единственное, что осталось тонким, – это волосы. Линда тоже набрала – ходили всякие злобные разговоры о том, что она потеряла равновесие из-за своей дородности и именно поэтому упала с лестницы. Но и Клэр, и моя мама сейчас на три размера меньше, чем когда мы были детьми. Раньше я думала, что это как-то связано с отношениями, но мама не располнела с тех пор, как сошлась с Барни.

Симона поднимает глаза, когда я вхожу, и одаривает меня одной из своих водянистых улыбок.

– Брюссельская капуста, – говорит она и указывает своим маленьким ножичком на пакет с этими штуками. – На ужин. Подумала, что надо сделать это заранее. Они всегда требуют гораздо больше времени, чем кажется.

– Это из-за вырезания маленьких крестиков в основании кочанчиков, – говорю я. – Всегда вдвое больше времени уходит.

Она жеманно улыбается.

– Ваш отец любит маленькие крестики в основании кочанчиков, – сообщает она.

Я подавляю дрожь от очередного напоминания о существовавшей между ними близости. Ничего не могу с собой поделать. Мы с Индией помним Симону семилетней, она ходила за папой по пятам, как щенок спаниеля. Я до сих пор не могу поверить, что у них когда-либо были взрослые отношения.

Ее лицо сморщивается, и она поправляется.

– Любил, – говорит она и замирает на мгновение. – Он любил их.

Я сажусь. Протягиваю руку, чтобы коснуться ее руки, но она отшатывается, как будто думает, что я собираюсь напасть.

– Мне надо продолжать, – говорит она, и улыбка робота возвращается. – У нас ужинают девять человек.

– Могу я что-нибудь сделать? – спрашиваю я.

– Нет, – твердо отвечает она. – Все под контролем, главное, чтобы люди перестали наконец суетиться. Ты помнишь моего брата Хоакина?

– Джо, – поправляет молодой человек. Делает шаг вперед и протягивает мне руку. Ему, должно быть, уже девятнадцать. Больше никаких слизняков и собирания слюны в бутылку.

Руби смотрит на него, застыв. «Нет-нет, – думаю я. – Не смей запасть на него». Это будет… инцест? В любом случае отвратительно. Наши семьи и так ужасно переплетены, поколения пересекаются, крестные родители, лучшие друзья, сводные братья и сестры – и ужасная история. Моя мама – крестная мать Симоны. Есть в этом что-то извращенное.

– Я тебя помню, – говорит Руби Джо. – Ты тот мальчик с палкой, да?

Он моргает.

– Возможно. Не знаю.

– Ты всегда колотил палками по чему-то, – говорит она.

– Ах, да! – Он смеется, потом виновато смотрит на Симону. – Видимо, у меня был период, когда я все бил палкой.

– Конечно, был, – говорю я. – Ты несколько раз ударил меня по ногам.

Он ухмыляется.

– Я тебя помню. Ты повторяла «блин» через слово, и каждый раз, когда я ругался, мама говорила: «Кем ты себя возомнил? Милли Джексон?»

– Думаю, это случалось нередко.

– Да. Твое имя навеки высечено в моей памяти.

Руби говорит:

– Я помню, как твоя мама водила нас в кафе на пляже и ты научил меня макать картошку в мороженое. Ты был милым, даже несмотря на палки. Я до сих пор так делаю. Картошка и шоколадный молочный коктейль.

– Ой, так ты предпочитаешь шоколадный? Извини, – говорю я.

– Ничего страшного. Откуда тебе было знать?

– Я думала, все любят ваниль.

– Кроме твоего отца, – шутит Мария, но, видя реакцию окружающих, втягивает голову в плечи.

Раньше я не видела, чтобы она допускала такие промахи. Обычно Мария точно знает, что можно сказать. Должно быть, она не в себе. Господи, они же были знакомы с отцом лет двадцать или около того. Мы все тут скорбим, каждый по-своему. Мы все потрясены.

– Правда? – спрашивает Джо. – Точно, я вспомнил! Забавно. Все эти годы я думал, что с нами в кафе ходила Коко.

В наши дни люди произносят имя Коко без той небольшой паузы, которая раньше сопровождала его. Даже самые близкие. Прошло так много времени, что в сознании большинства это уже не трагедия, а просто воспоминание. Тяжелое воспоминание, печальное, но не то, которое может расстроить других людей.

– Нет, это была я.

– Правда? Все звали тебя Коко.

Руби закатила глаза.

– Да. Никто не мог нас отличить. Нас постоянно путали.

– Хм. Я никогда не путал, – говорит Джо.

– Как добрались? – прерывает их Симона, непринужденно, как будто мы приехали на выходные. – Прекрасная поездка, не правда ли?

Брюссельская капуста уже наполовину заполнила кастрюлю, которая стоит у ее левой груди, груда стеблей и листьев высыпалась за край газеты, которую Симона расстелила для очистков. В кастрюле уже достаточно, чтобы накормить всех нас дважды, но она разрывает ножом еще один завязанный мешок. Руби подходит и пытается поцеловать ее в щеку. Снова уклонение, рывок в сторону.