Флетчер и мятежники (ЛП) - Дрейк Джон - Страница 82

Боллингтон посмотрел на меня и заговорил.

— Флетчер, — говорит он, — после битвы у Пассаж-д’Арон, где вы спасли меня от французского штыка, я предлагал содействовать вашему продвижению по морской службе…

— Как и я, после Славного Первого июня! — прорычал Хау.

— Совершенно верно, милорд, — говорит Боллингтон. — И вот теперь, Флетчер, мы пришли к этому. — Я затаил дыхание. Сейчас прозвучит приговор. — Его светлость и я, и члены этого трибунала сознаем свой долг перед вами, от которого честь не позволяет уклониться. Этот долг превосходит другие соображения, и мы долго искали способ его исполнить.

— Кончайте, Боллингтон! — говорит Хау. — К делу!

— Есть, милорд, — говорит Боллингтон. — Суть в следующем: все обвинения против вас будут сняты.

Безграничная радость хлынула в меня. Я избежал петли и был свободен! Что бы они ни сделали со мной после этого, рано или поздно я окажусь на берегу и смогу следовать своим природным склонностям. Будет трудно построить новое дело, но ведь именно строительство мне и нравится, как я всегда говорил.

— При условии, — продолжал Боллингтон, — что вы поступите на морскую службу в чине мичмана, на корабль по нашему выбору, под командование капитана по нашему выбору, и торжественно пообещаете навсегда оставить ваши неподобающие связи в торговле.

Проклятье! Это был удар, но я пообещаю все, что они предложат, лишь бы избежать виселицы. А из флота всегда можно будет уйти через год или около того. Это все равно был хороший выход.

— Даю вам мое торжественное слово, сэр Гарри! — серьезно говорю я.

— Даже близко не годится, увертливый вы мерзавец! — выпалил Хау и ткнул в меня пальцем. — Я знаю цену вашим обещаниям, сэр! — он поторапливал Боллингтона взмахом руки. — Давайте, сэр Гарри! — говорит он.

— Именно так, милорд, — говорит Боллингтон и впивается в меня взглядом.

— Таково наше решение, Флетчер, — говорит он. — Убить двух зайцев одним выстрелом. Мы обеспечим, чтобы ваши несомненные дарования были поставлены на службу вашей стране, и исполним наш долг перед вами, произведя вас в лейтенанты по прошествии приличного срока: скажем, через шесть месяцев после того, как вы прибудете на свой корабль.

— Все вопросы выслуги, свидетельства о квалификации и тому подобное будут для вас улажены, — перебивает его Хау, — и вы будете держать экзамен на лейтенанта, который вы сдадите.

— Совершенно верно, милорд, — говорит Боллингтон. — И тогда, Флетчер, вы посвятите свою жизнь Службе, исключив все прочие интересы. — Он сделал паузу, чтобы дать мне это осознать, и добавил решающий довод: — Вы признаны невиновным в убийстве боцмана Диксона, однако обвинение в мятежном нападении на лейтенанта Ллойда, совершенном вами при побеге из-под его стражи в Портсмуте в прошлом году, еще не предъявлено.

Холодный ужас охватил меня, когда я осознал, какую ловушку они приготовили, эти джентльмены, свысока смотревшие на меня за мои подводные дела. Я оглушил Ллойда, когда он конвоировал меня в тюрьму. Я-то думал, этот незначительный случай давно забыт.

— Как вы знаете, Флетчер, — говорит Боллингтон, — наказание за мятеж и нападение на офицера — смерть.

— Вот поэтому нам и не нужно ваше слово! — сказал Хау, улыбнувшись единственный раз за все заседание.

— Могу я продолжить, милорд? — спрашивает Боллингтон.

— Продолжайте! — говорит Хау.

— За вашей карьерой будут следить, Флетчер, — говорит Боллингтон. — И если вы уклонитесь, или попытаетесь схитрить, или, хуже того, станете снова якшаться с торговлей, то вновь окажетесь перед этим судом…

— И тогда, клянусь Богом, мы вас повесим! — говорит Хау, ударив кулаком по столу. — Повесим как проклятого неблагодарного щенка, который отверг дар королевского патента, за который тысячи людей получше вас отдали бы руку или ногу!

— Несомненно, повесим! — говорит Боллингтон.

— И знайте, сэр, — говорит Хау, — что на этом моя щедрость иссякнет. Вы покидаете меня свободным человеком, почти что произведенным в офицеры. Но после этого не ждите от меня ничего. Вы должны пробиваться сами. Ни я, ни кто-либо из присутствующих не станет вам покровительствовать или продвигать вас.

— Совершенно верно, — говорит Боллингтон.

— Ну, сэр, — говорит Хау, — отвечайте! Вы принимаете это предложение или выбираете виселицу?

Я был так ошеломлен, что едва мог думать, не то что говорить, так что Хау ответил за меня.

— Молчание мы принимаем за благодарное согласие, мистер Флетчер, — говорит он. — Я предлагаю вам свою руку, сэр, в знак последней благодарности.

Он протянул руку, и я ее пожал. Остальные сделали то же самое, но без малейшей теплоты.

— А теперь можете идти, — говорит Хау. — Но мой секретарь проводит вас, чтобы уладить некоторые последние детали.

Вот и все. Я, оцепенев от ужаса, пошатываясь, вышел. Писарь последовал за мной. Мы вошли в дневную каюту Хау, где были разложены другие бумаги. «Последние детали» Хау состояли в предоставлении одежды, припасов и некоторой суммы денег на мои неотложные нужды, а также ряда документов (уже с печатями, штемпелями и ожидавших лишь моей подписи), которыми я окончательно отказывался от всех притязаний на наследство Койнвудов, а также на мои деньги, владения и любое другое имущество на Ямайке и в Бостоне.

— Это обязательно? — спросил я.

— О да, — сказал писарь. — Его светлость желает, чтобы вы знали: от этого зависит все решение по вашему делу. Вы должны полностью отказаться от всех денежных интересов и коммерческих связей.

И вот так, ребята, славные мои ребята, флот превратил вашего дядюшку Джейкоба в морского офицера, и так эти черти навсегда лишили его единственного истинного призвания.

41

«Ваши предложения руки и сердца, столь часто повторяемые в ваших многочисленных письмах, всегда будут вызывать у меня высочайшее уважение и во многом помогут стереть всякий след воспоминаний о том досадном происшествии, что имело место между нами. Будьте уверены, я стремлюсь простить вас, и, если вы посетите Лондон, двери моего дома для вас открыты».

(Из письма от 5 июня 1796 года от леди Сары Койнвуд, Далидж-сквер, Лондон, капитану Дэниелу Куперу, Бостон).

*

Леди Сара подписала письмо нелепому Дэниелу Куперу и счастливо улыбнулась, думая о ядовитой стреле, которую она отпустила, завуалированно намекнув на события той ночи на балу. Она загнула к середине треть дорогой, с золотым обрезом, писчей бумаги, а затем завершила манипуляции, превращавшие лист в почтовое отправление.

Она запечатала его воском, надписала адрес и положила к другим, только что законченным. В этот момент в дверь ее личных покоев раздался сдержанный стук, и вошел ее новый стюард, Бландиш. Он нес серебряный поднос, доверху заваленный бумагами. Он приблизился и благоговейно положил их рядом с ней на столик для письма из атласного дерева с позолоченной бронзой, за которым она сидела в сияющем кресле с подлокотниками в виде львиных голов, отделанном в едином стиле со столиком.

— Эскизы от архитекторов, миледи, — сказал Бландиш. — Для новой овальной столовой.

— Ах! — сказала она и потянулась к верхнему листу. Это был внушительный фолиант с акварельными иллюстрациями, прекрасно представленный в богато украшенной папке.

— Кхм, — кашлянул Бландиш с почтительной тактичностью хорошо вышколенного слуги.

— Что? — сказала его госпожа, и ее глаза чуть сузились. Она не привыкла, чтобы ей мешали немедленно удовлетворять свои желания, тем более слуга.

— Новые лакеи, миледи, — сказал он. — Они собрались в саду для вашего смотра.

— А-а-а-ах! — хмурый взгляд исчез. — Благодарю, Бландиш, — сказала она. — Я сейчас же приду. Можешь идти впереди.

Она поднялась, он отступил в сторону. Она поплыла вперед в шелесте надушенного муслина. Он распахнул дверь. Она спустилась по лестнице. Он попятился и преклонил перед ней колено. Она пронеслась через холл, в библиотеку, к огромным стеклянным дверям, ведущим в сад с его великолепными цветами и штатом уличной прислуги. Бландиш ухитрился распахнуть двери и, поклонившись, пропустить ее.