Танец первой жены (СИ) - Зорина Полина - Страница 29

– Зачем нам эта шайтан-машина? И без него спокойнее.

– Машинку швейную купи, – попросила я. – Деньги тебе, как вернемся, отдам.

У Зайнаб в кладовой хранились с десяток чемоданов с тканями. Она сама посетовала, что так и умрет, не сносив сшитой из них одежды. Красивые отрезы она не пожалела, на кукол-мотанок, которых наделала для Айзы.

Уже на следующий день Расул привез и швейную машинку и телевизор. Он сразу подумал об антенне, и теперь у Зайнаб был единственный дом в ауле с тарелкой на крыше.

Он зачастил к нам. Справил покосившийся забор, поколол все дрова, наполнил все выварки водой, чтоб Зайнаб не приходилось ее таскать.

– Опять твой, – проворчала как-то Зайнаб, выглядывая в окно.

– Кто мой? – мне послышался непристойный намек в ее словах. Это было обидно, она же сама прекрасно знала, что нет ни малейшего повода сомневаться во мне.

Она никогда не оставляла нас наедине с Расулом. Всегда сидела рядом, не сводя с него глаз и вслушиваясь в разговоры.

– Деверь твой! Глупая ты девка! Глупая и слепая, на оба глаза!

А через полтора месяца меня забрал Азамат, чтобы отвезти меня к имаму.

Эмир должен был туда приехать к назначенному времени. Когда я увидела Эмира, сердце болезненно кольнуло.

Он выглядел исхудавшим, одежда болталась на нем. Горбинка на носу стала куда больше.

– Хорошо выглядишь, – сказал он, подходя ко мне.

Я промолчала, потому что тем же ответить ему не могла. Эмир выглядел плохо.

– Я соскучился по девочкам.

Так соскучился, что ни разу не позвонил Айзе.

– Они с мамой. Дома пообщаешься с ними.

– Я там уже не живу. Отец выгнал меня, как только мне стало лучше. Представляешь?

Азамат об этом мне ничего не говорил, как и Расул. А сама я ничего не спрашивала об Эмире.

– Чего ты от меня хочешь? Давай просто быстрее покончим с этим.

Глава 33

Эмир не разделял моего желания быстрее разойтись. Он стоял, не сдвинувшись с места, и пожирал меня взглядом, жадным, как у голодного волка, что смотрит на аппетитного зайчонка.

В воспаленных глазах с красными прожилками читалась смесь сожаления и нежелания отпускать

Неприятные мурашки побежали по спине, и я невольно отступила на шаг.

– Я хочу у тебя спросить, – он поморщился, будто собирался говорить о чем-то болезненном, – если бы ты была на месте Мадины, ты ведь не оставила бы меня, избитого? Ты бы ухаживала за мной, даже если бы в доме тебя все ненавидели?

Я вздохнула тяжело и посмотрела в сторону мечети, где нас ждал имам. К чему эти пустые разговоры? Они только растравляли рану, которая и так не заживала.

Эмир ждал, переминаясь с ноги на ногу, но так и не дождавшись ответа, продолжил:

– Можешь не отвечать, я и так знаю, что ты не бросила б меня, не стала б искать благовидных предлогов, чтоб сбежать, – голос его дрогнул, и он опустил глаза, сгорбившись, как будто тяжесть вины давила на плечи.

– Слава Богу, я на своем месте, – ответила я холодно. — Я уехала без всяких сожалений. И молилась о твоем здоровье, только для того чтобы ты как можно скорее мог предстать перед имамом для развода.

По его лицу пробежала болезненная судорога – не такого ответа он ждал. Губы сжались в тонкую линию, он отвернулся на миг, моргая быстро, как будто слезы жгли глаза. Мои слова уязвили его глубже, чем кулаки Расула, – не нужно было обладать даром чтения мыслей, чтобы понять это.

– Я сам виноват во всем, – выдохнул он наконец хрипло. – У меня было много времени, чтобы обдумать то, что произошло с нами. Я разрушил все, что имел. Погнался за миражом. Хотел и синицу удержать, и схватить жар-птицу. Синицу я потерял, а жар-птица оказалась курицей.

Так вот кем я была для него. Синицей! Маленькой, скромной пташкой, которая не привлечет взгляд ни ярким оперением, ни голосом. Обычная, непритязательная, которой для счастья достаточно несколько зернышек в кормушке.

– Ты мне про пернатых собрался рассказывать? Пойдем к имаму, – сказала я резко. Одно только нахождение рядом с ним вызывало стойкое чувство тошноты.

Я обошла Эмира, но он схватил меня за руку. Его хватка была крепкой, и я замерла, а сердце бешено заколотилось в груди от страха и гнева.

– Постой! Я очень сожалею, – прошептал он, наклоняясь ближе, дыхание его было прерывистым, а глаза умоляли. – Я причинил тебе много боли. Если бы я мог все вернуть назад. Если бы ты могла дать мне шанс, хотя бы ради детей, чтобы у них была полная семья. Я бы выполнил все твои условия. Дом! Машина! Украшения! Все, что ты захочешь. Давай попробуем, дай мне испытательный срок. Я сейчас ищу дом для нас с Мадиной, пока мы живем на съеме, но я готов купить сначала дом для тебя. Так будет правильно.

Я вырвала руку, чувствуя, сдерживая слезы и выпрямив спину. Голос мой был твердым, хоть внутри все тряслось:

– Дом мне купит отец, а от тебя мне ничего не надо. Будешь платить, что указано в соглашении. Ни рублем больше. Какие могут быть шансы, Эмир? Это ты разрушил нашу семью, а теперь, считаешь, достаточно щелчка пальцев, чтоб все исправить. Ты сделал свой ход, когда женился, когда взял меня без согласия. Я сделала свой. Партию не переиграть. Мое единственное желание – покончить с нашим браком раз и навсегда. Будь счастлив с Мадиной.

Его лицо исказилось от боли, глаза потухли. Он кивнул медленно, отступая:

– Хорошо... как скажешь. Но помни, я сожалею. По-настоящему.

Я повернулась и пошла к мечети, не оглядываясь, несколько слезинок все же скатились по щекам.

В мечети воздух был тяжелым от запаха ладана.

Седовласый имам сидел на ковре, скрестив ноги. Он поднял на нас взгляд, полный мудрой усталости.

– Садитесь, дети мои, – сказал тихо. – Азамат рассказал мне о вашем деле. Шариат учит, что брак – это союз душ, но если души разошлись, то и цепи рвать надо с миром. Эмир, сын мой, ты готов произнести талак?

Эмир опустился на ковер напротив, лицо его исказилось, губы задрожали, но он кивнул.

– Да, имам, – прошептал хрипло, взглянув на меня краем глаза, как будто надеялся, что я остановлю его.

Имам повернулся ко мне:

– Амира, дочь моя, ты согласна на развод? Нет ли в тебе сомнений?

– Да, имам, — ответила я коротко, но твердо.

Имам кивнул медленно, вздохнул:

– Аллах видит сердца. Эмир, произнеси талак с именем Аллаха.

Эмир поднял голову, глаза его заблестели – неужели слезы? Или злость? Он сглотнул, голос его был надломленным и хриплым:

– Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного... Я даю тебе развод, Амир.

Имам закрыл Коран, положил руку на плечо Эмиру:

– Свершилось. Идда началась – три чистых месяца. Живи в чести, Амира, и пусть Аллах даст тебе покоя. Эмир, сын мой, ищи утешения в молитве.

Мы встали, и имам ушел в боковую комнату, оставив нас наедине – только эхо шагов доносилось до нас в тишине мечети.

На выходе из мечети, я замешкалась, ища в сумке телефон, чтобы позвонить Азамату.

Эмир тоже остановился рядом со мной, протянул ко мне руку, но тут же опустил, будто вспомнил о том, что я ему уже не принадлежу.

– Амира, подожди... Я хотел бы... сохранить дружбу. Ради детей, ради того, что было хорошего между нами. Мы могли бы общаться, видеться... Не врагами же расставаться?

Я отступила, чувствуя, как от гнева вспыхнули щеки:

– Дружбу? После всего? Ты рвал меня ночью, Эмир, а теперь просишь дружбы? Ты мне не друг, Эмир. Если бы ты не был отцом моих детей, я бы предпочла тебя никогда больше не видеть.

Он сжал губы, глаза потемнели, как грозовые тучи, но он ничего не ответил.

Я пошла прочь. Позвоню Азамату после того, как отойду от него подальше. Не станет же он преследовать меня? Хорош друг!

– Думаешь, он лучше меня? – донеслось мне в спину.

Это было так неожиданно, что я остановилась.

Воспользовавшись этим, Эмир догнал меня.

– Я знаю, что он ездил к тебе.

После этих слов я стала понимать, что речь о Расуле.