Демон Жадности. Книга 5 (СИ) - Розин Юрий - Страница 38

«Юдифь» и мои золотые глаза, работая в унисон на пределе возможного, пронзили толщу завалов, сканируя пространство на сотни метров вокруг. Я видел — не глазами, а внутренним, магическим взором — тусклые, едва теплящиеся свечения маны моих людей.

Они были там, в стороне от эпицентра, под сотнями метров обрушенной породы, словно затухающие угольки. Большинство сигналов были живы, но слабы, едва различимы и совершенно неподвижны — заперты, похоронены заживо под этим каменным морем без малейшего шанса выбраться самостоятельно.

А те тысячи, что еще недавно лежали на полу пещеры, отдавая свою жизнь… исчезли бесследно, поглощенные камнем, хаосом и мгновенной, тотальной смертью. Тишина их аур, полная, абсолютная пустота, была красноречивее и ужаснее любого предсмертного крика.

Ярость, горячая и слепая, ударила в виски, затмивая на мгновение даже пронзающую боль в спине. Все эти люди… они были всего лишь разменной монетой в его больной, эгоистичной игре.

Мои пальцы с новой силой впились в холодный, пульсирующий металл короны, а кулак другой руки, выброшенный вперед яростью и отчаянием, рванулся вперед и врезался принцу прямо в переносицу.

Удар был твердым, костяшки хрустнули о кость, отдавая тупой, знакомой болью по суставам. Я инстинктивно, уже по отработанной до автоматизма схеме, попытался влить ману в татуировки «Радагара» и «Прилара», чтобы ударить посильнее — и наткнулся на глухую, абсолютную, безвоздушную пустоту.

Внутри, там, где всегда шумела энергия, царила мертвая тишина, будто мана-сеть, так тщательно созданная Маской, просто испарилась, отключилась на самом фундаментальном уровне.

Принц ахнул, больше от неожиданности, чем от боли, и отшатнулся, по лицу его размазалась кровь из носа, а в глазах мелькнуло то же самое, животное недоумение. Он отмахнулся, его собственная ответная пытка была такой же грубой, бессистемной и примитивной.

Ни щитов, ни клинков, ни всплесков сконцентрированной энергии. Только кулак, одетый в тонкую кожу перчатки, встретивший мое предплечье с глухим, костяным стуком.

И тогда, в этой абсурдной точке взаимного отчаяния, до меня дошло. Это не я не мог использовать артефакты. Это она, эта проклятая корона в наших общих, сцепившихся на ней руках, создавала вокруг нас тесное, невидимое поле абсолютного подавления, зону анти-магии.

Она была центром, источником этого безмолвия, а мы — двумя точками, намертво привязанными к ней и лишенными всего, что делало нас Артефакторами, что делало нас больше, чем просто людьми.

— Отдай! — прохрипел он, дергая корону на себя, его пальцы вцепились в нее с той же мертвой хваткой, что и мои.

— Сам отдай, принцесса, — бросил я в ответ, упираясь и чувствуя, как напрягаются мышцы плеча.

Так начался наш нелепый, первобытный танец двух бугаев, лишенных своих игрушек. Мы оба, вцепившись левыми руками в рога короны, тянули ее на себя, создавая напряженный, шаткий мост между нами, единственную связь в этом пустом пространстве.

Нашими правыми руками мы наносили друг другу удары — короткие, резкие, неуклюжие. Наши тела, усиленные и прокаченные маной ранга Предания, были крепки и выносливы. Удар, который снес бы голову обычному артефактору уровня Хроники, здесь лишь отбрасывал назад, вызывая сбитое дыхание, синяк и прилив новой ярости.

Тем не менее, я быстро уловил его ритм — или, вернее, полное отсутствие такового. Его удары были сильными, размашистыми, но прямолинейными и расточительными. Он полагался на грубую, неотточенную мощь Предания, яростно размахиваясь, словно пытался одним ударом сокрушить стену, тратя на каждый выпад больше сил, чем требовалось.

Ну, оно и не удивительно. Он был потомственным аристократом, вероятно, с детства учившимся фехтовать и владеть маной, но не драться в грязи, не биться на кулаках как последний грузчик в порту.

Мне мешал засевший в спине меч. Он закупорил созданную им же рану, а то, что он вошел в кости, не позволяло ему так просто выпасть. Но дикая боль, тяжесть в груди и скованность движений никуда не делись. В противном случае я заломал бы его за пару секунд.

Тем не менее постепенно становилось понятно, что даже с подобной травмой я оставался в выигрышной позиции.

Я уходил с линии атаки не всем телом, а лишь на сантиметр, отклоняя голову или плечо, пропуская его кулак так близко от виска, что чувствовал ветер от его проносящейся руки.

Мои ответные удары приходились не в лоб, не в грудь, а точно под ребра, в солнечное сплетение, по суставам вытянутой руки — туда, где даже закаленная маной плоть отзывалась острой, глухой болью и временным онемением, ломая ритм и выбивая дыхание.

Он начал отступать, его дыхание стало сбивчивым, прерывистым, а в глазах, помимо ярости, загорелась настоящая паника, осознание простой и унизительной истины: его титул, его врожденная сила и дворцовое воспитание ничего не стоили здесь и сейчас против старой, как мир, уличной техники и жестокости.

— Стоять! — он попытался скомандовать, но его голос сорвался на хрип, а я лишь усмехнулся и удвоил напор.

В этот момент из-под груды камней неподалеку, там, где раньше был вход в пещеру, с грохотом и скрежетом выбрались, откидывая обломки, двое его телохранителей. Их когда-то безупречные мундиры были в пыли, порваны и залиты кровью и грязью, но ярость в глазах горела ярко и чисто.

Они тут же бросились к барьеру, их клинки и сгустки маны, вспыхнувшие алым и синим, обрушились на невидимый купол — и рассыпались в ничто, в сверкающие искры, словно волны о неприступную скалу, не оставив на нем и царапины.

— Ваше высочество! Сбрось его! — проревел главный.

— А я что делаю, идиот⁈ — взревел принц с перекошенным от злобы, унижения и страха лицом, с кровью на губах и разбитым носом.

Он понял то, что уже стало очевидно мне: еще несколько секунд, пара таких же точных, воровитых ударов, и это я сброшу его с ног и вырву корону. Его взгляд, дикий и отчаянный, метнулся к нашему общему якорю — короне в наших сплетенных, сведенных судорогой руках.

Стиснув зубы, снова выкрикнул те самые гортанные, чуждые, нечеловеческие слова, от которых по коже бежали мурашки.

Корона в наших руках вздрогнула, будто живое, умирающее существо, и рванула вверх, к разорванному небу, с такой чудовищной силой, что вырвала бы руки из суставов любого, кто был слабее Предания.

Нас обоих, все еще вцепившихся в нее в мертвой хватке, как два тонущих в одном омуте, резко, с неприличной жестокостью дернуло с земли. Камни, пыль и обезумевшие лица телохранителей поплыли вниз, стремительно уменьшаясь, и мы понеслись в холодное, предрассветное небо, прочь от разрушенной пещеры, оставляя внизу ошарашенных, беспомощных стражей и немые груды камня, под которыми были погребены заживо тысячи людей.

Холодный воздух бил в лицо, а земля под нами стремительно уплывала, превращаясь в лоскутное одеяло из темных пятен джунглей. Отпустить корону сейчас означало проиграть все и сразу — в лучшем случае разбиться о камни внизу, в худшем — быть добитым оставшимися телохранителями, которые теперь казались всего лишь муравьями. И в любом случае отдать в руки принца, который, хотя и не мог напрямую использовать корону, мог каким-то образом отдавать ей приказы.

Так что я вцепился в мерзкий, пульсирующий холодом металл до хруста в костяшках, а свое свободное правое колено, используя инерцию нашего безумного полета, со всей дури вогнал принцу в солнечное сплетение.

— Угх! — он выдохнул с глухим стоном, его тело изогнулось, лицо побелело.

Я почувствовал, как его пальцы, сжимавшие противоположный конец короны, на мгновение дрогнули и ослабели. Еще один такой удар, точный и мощный, — и, возможно, она будет моей.

Но он опередил меня. Задыхаясь, с перекошенным от боли и чистой, беспримесной ярости лицом, с кровью, стекающей из носа на подбородок, он прохрипел, выплевывая сквозь стиснутые зубы слова неведомого языка.

Эти гортанные, чуждые звуки прозвучали дольше и сложнее предыдущих, в них была какая-то мерзкая, ритмичная мощь. И мир для меня сузился до точки, до игольного укола в основании черепа.