Сладкая штучка - Даффилд Кит - Страница 36

«Держись подальше от неприятностей», – посоветовала Зейди.

Еще всего одна ночь.

Что ж, думаю, мне это по силам.

– Ну что… мы снова встретились.

Уже поздно. Я, сгорбившись под грузом одеял и с бокалом вина в руке, стою в подвале перед котлом. Гроза бушевала весь вечер, и когда я несколько минут назад, тяжело топая, поднялась в свою спальню, там было чертовски холодно и стекла в окне дребезжали от ветра.

И вот теперь я уже не в первый раз стою перед котлом и пьяными глазами пытаюсь оценить показания счетчиков.

На внешнем корпусе котла, примерно вровень с моим носом, два полукруглых счетчика, и они пялятся на меня, как глаза какого-нибудь безмозглого робота.

Вскидываю голову:

– Эй, не пялься на меня так. Сейчас я со всем разберусь. Просто надо… нужна инструкция…

Припомнив, как ободралась, когда пыталась выудить брошюрку с инструкцией по эксплуатации, с опаской заглядываю в узкое пространство между котлом и стеной. Скривившись, просовываю свободную руку в эту щель и тянусь, пока не нащупываю уголок брошюры.

Вытягиваю ее наружу и встряхиваю перед «глазами» котла.

– Есть! Мы снова в деле!

Котел индифферентно наблюдает за тем, как я пролистываю брошюрку форматом с мою ладонь и бормочу себе под нос названия разделов.

Добравшись до схемы панели управления, жму на кнопки и щелкаю переключателями, пока агрегат не издает отрывистый звук – похож на какое-то механическое похихикивание – и в смотровом окошке не вспыхивает голубой язычок огня.

Торжествуя, отпиваю глоток вина.

«Ф-ф-ш-ш-клац!» – решительно произносит котел, а потом шипит баском, как приготовившаяся к броску на врага кошка.

Вода начинает свой путь по старым трубам в дом, я тоже собираюсь удалиться из подвала, но тут слышу другой, едва различимый за журчанием воды звук.

То ли писк, то ли всхлип.

Как будто хнычет маленький потерявшийся ребенок.

Это не по-настоящему.

Это всего лишь котел.

И снова это: ф-ф-ш-ш-клац.

Плотнее закутываюсь в одеяла, разворачиваюсь и направляюсь в темный коридор. И там останавливаюсь как вкопанная: у двери в кабинет стоит и смотрит на меня бледная, перепуганная девочка. Я шестилетняя.

Ф-ф-ш-ш-клац.

Наши взгляды встречаются.

А потом она улыбается, и я вижу ее мелкие зубки.

– Нет… нет. – Я сгибаюсь пополам и крепко хватаю себя за волосы. – Только не сейчас. Перестань уже. Она не настоящая. Там ничего нет…

«Еще всего одна ночь в этом доме, – говорю я себе. – Одна ночь, и больше ноги моей здесь не будет».

Я заставляю себя поднять голову. Она исчезла.

Глаза открыты.

Я лежу не в своей кровати.

Я уснула в ее кровати, в кровати маленькой Беккет, но теперь я не там. Я сижу на лестничной площадке, прислонившись спиной к комоду и обхватив руками колени. Снаружи стеной льет дождь и темно, хоть глаз выколи.

По ощущениям часа четыре утра.

Ф-ф-ш-ш-клац.

Медленно поднимаю руку к глазам. С любопытством рассматриваю. Ладонь такая… маленькая. Чистая, бледная и маленькая, как будто я… ребенок.

Ребенок.

– Гарольд, поговори со мной.

Я вскидываю голову. Это мамин голос доносится из кухни. Приглушенный, как из закрытого гроба.

– Я занят, Диана. Сегодня вечером я пропустил очень важное совещание у губернатора.

Папа тоже там с ней внизу.

– Но один вечер они ведь могут как-то без тебя пережить?

Поднимаю вторую руку. Свожу ладони, пока мизинцы не касаются друг друга. Смотрю на руки как завороженная. На моих ладонях нет линий, кожа совершенно гладкая.

– Мы должны поговорить о Беккет, – понизив голос, говорит мама. – О том, что сказал доктор.

Окна дребезжат от ветра. Там снаружи наверняка очень холодно, но здесь в доме жарко. Жарко, как в печке.

Ф-ф-ш-ш-клац.

Медленно и стараясь двигаться бесшумно, меняю позу и становлюсь на четвереньки. Так, на четвереньках, пересекаю лестничную площадку и смотрю между перилами вниз, в коридор.

Беззвучно ахаю.

С домом что-то не так.

– Хорошо, давай поговорим. Итак, почему, по-твоему, Беккет несчастна?

Я вижу самые обычные вещи: зеленый телефон, нашу обувь возле входной двери, пальто на вешалке. Но пол, он какой-то не такой, и еще я слышу шум моря.

– Ну… ты… ты иногда бываешь с ней излишне строг.

Я уже видела этот пол прежде. Настил из широких расшатанных досок, а между ними щели – щели такие широкие, что в них можно увидеть морскую воду. Я ходила по этим доскам когда-то теплым летом, тогда на мне были лиловые сланцы.

Ф-ф-ш-ш-клац.

Что это за звук? И почему здесь так жарко?

– То есть если она несчастна, то виноват в этом я?

Звуки идут снизу, и жар тоже. Возможно, мне следует…

В одно мгновение я оказываюсь в коридоре рядом с телефоном. Поднимаю голову и вижу себя девятилетнюю. Маленькая Беккет ускользает в темноту, слышен только тихий и злой смех.

Люстра начинает раскачиваться.

– Я этого не говорила, но…

Иду по пирсу. Смотрю вниз и вижу воду. А доски под ногами горячие, такие горячие, что ступни обжигают. Сейчас, наверное, лето.

– Я действительно думаю, что Беккет порой может казаться, что ты больше своего времени посвящаешь заботам о детях в твоей школе, а не о ней.

Ф-ф-ш-ш-ш-клац.

Этот звук, он идет из коридора. Его издает нечто, укрывшееся в темноте.

Из кухни доносится приглушенный голос отца:.

– Мой отец был директором средней школы Хэвипорта на протяжении двадцати пяти лет. А до него – мой дед. Да, ради всего святого, мой прадед голыми руками помогал строить это проклятое место…

Добравшись до кухни, останавливаюсь. Дверь закрыта.

– Таков путь представителей моей фамилии, Диана…

Тянусь к дверной латунной ручке. Сжимаю ее в пальцах. Чувствую знакомый ребристый узор, который так напоминает выброшенную на берег медузу. Но когда я поворачиваю ручку, латунь нагревается и превращается в клейкую массу. Я отдергиваю руку, потому что дверная ручка теперь настоящая медуза, маленькая и скользкая. И когда я отступаю назад, между ее щупальцами и моими пальцами натягиваются упругие нити из голубоватой слизи.

Эта тварь отделяется от дверной ручки и с глухим шлепком плюхается на пол.

Ф-ф-ш-ш-ш-кланк.

И тут я вдруг слышу смех. Счастливый смех.

Смотрю наверх, и дверь в кухню открывается.

В кухне чисто и светло. За столом сидят дети, все заняты: кто-то рисует, кто-то пишет, другие оживленно болтают. Здесь так шумно и так тепло, и льющийся в окно солнечный свет такой яркий.

Кто эти дети?

– Мама?..

Но моих родителей здесь больше нет, они ведь умерли. Осознав это, я понимаю, что вижу будущее. Это будущее Чарнел-хауса.

А эти дети… Они будут жить здесь, когда Чарнел-хаус станет приютом. Здесь они будут в безопасности, здесь смогут играть сколько душа пожелает, смогут шушукаться ночи напролет, будут организовывать свои тайные сообщества, рассказывать друг другу о своих влюбленностях, вести дневники… И этот дом после стольких лет наконец-то станет счастливым. Мое сердце переполняется надеждой.

А потом их лица поворачиваются ко мне. Солнечный свет меркнет. Медуза подергивается на полу.

– Эй, вы как там? Слышите меня? – спрашиваю я слабым голосом.

Стены снова становятся темными, за окном льет дождь. Дети просто смотрят в мою сторону.

– Эй?

Они тебя не слышат. Ты говоришь во сне.

Люстра раскачивается все быстрее.

– Вот чего ты заслуживаешь, – говорит один из детей ровным недовольным голосом.

Я отступаю назад, но их лица не уменьшаются, а, наоборот, увеличиваются.

– Что?..

– Это то, чего ты заслуживаешь, – говорит другой ребенок.

– Это то, чего ты заслуживаешь.

Высокая худенькая девочка встает со стула.

– Это то, чего ты з-з-за-а-а…

Лицо девочки вытягивается, нижняя челюсть отвисает, кожа слезает с черепа.