Сладкая штучка - Даффилд Кит - Страница 56

Я смотрю на свои окровавленные пальцы, на одежду в грязи и словно вижу все это в первый раз. Рана от осколка уже подсохла.

– Я… я в порядке.

– Слава богу. Я так перепугалась. Где Кай? Он ничего тебе не сделал?

Я вырву твою гребаную глотку, бессердечная сука!

– Его нет, он… упал. Со скалы. Его больше нет.

Линн несколько секунд молчит, я слышу только ее дыхание, а потом она спрашивает:

– Ты в безопасности? Где ты?

– На маяке.

– Иду к тебе. Я уже возле перелаза, сейчас буду на маяке. Ты, главное, никуда не уходи.

Но я не могу здесь оставаться. Я должна спуститься, пойти туда и увидеть все своими глазами.

Прекращаю звонок.

Вернувшись в диспетчерскую с этими бесконечными циферблатами, переключателями и вентилями, становлюсь на колени возле люка, открываю и спускаюсь по приставной лестнице. Потом, морщась от боли, иду вниз по бесконечной спирали винтовой лестницы.

И вот уже стою на твердой земле и вдыхаю свежий, морозный воздух. Солнце поднялось выше и освещает все вокруг мягким розоватым светом.

Иду по траве к краю обрыва. Иду медленно и подхожу не слишком близко. В любую секунду в том же месте может случиться еще один оползень. Один неверный шаг, и я тоже окажусь внизу, буду хватать ртом воздух, пока течение не утащит меня на глубину.

Остановившись там, где чувствую себя более или менее в безопасности, пытаюсь посмотреть вниз. Береговую линию отсюда не видно, но я вижу куски дерна, которые покачиваются на мутной, бурой воде, словно спасшиеся после кораблекрушения. А волны, будто от злости на самих себя, мечутся во все стороны, изрыгая грязную пену.

Там, внизу, никто не смог бы уцелеть, даже самый сильный и опытный пловец.

Кай наверняка уже утонул.

Отступая назад, стараюсь не думать о том, какая там внизу ледяная вода, и в этот момент понимаю, что у самой руки онемели от холода, и прячу их поглубже в карманы. В одном нащупываю какой-то металлический предмет, достаю и понимаю, что это отцовская пряжка с якорем Хэвипорта.

– Беккет!

Резко оборачиваюсь и вижу Линн.

Она только-только поднялась по склону и машет мне рукой. Запыхавшаяся, подходит ближе, и, когда я вижу ее искаженное от волнения лицо, у меня все внутри переворачивается. Я ведь никогда не позволяла себе доверять ей в полном смысле этого слова. Я вообще никому по жизни не доверяла.

Если честно, думаю, что не знаю, как это – кому-то доверять.

Не успеваю я это усвоить, эмоции захлестывают, и я начинаю рыдать.

На душе, прям до боли, кошки скребут, когда представляю другую жизнь, которую мне не дано было прожить, жизнь, в которой Кай никогда не прокрадывался бы тайком в мою комнату, не становился бы моим воображаемым другом, вернее, подружкой и так не провоцировал бы моего отца на жестокость ко мне.

Если бы ничего этого в моей жизни не было, стала бы я лучше? Не случись все это, смогли бы мы с Линн стать настоящими подругами и стала бы наша дружба чем-то действительно значимым, что привязало бы меня к родному городу? И родители не отослали бы меня из дома?

Линн, видя мое состояние, срывается на бег, а я поворачиваюсь к морю и, размахнувшись, запускаю отцовскую пряжку к небу и смотрю, как она по дуге опускается и наконец исчезает из виду.

…Нам казалось, если будем кричать достаточно громко, ветер подхватит все плохое, что делает нам больно, унесет далеко в море и бросит там, и это плохое больше никогда не вернется…

Линн обнимает меня со спины, и я возле самого уха слышу ее успокаивающий голос:

– Все хорошо, Беккет. Я держу тебя. Обещаю, я тебя никогда не оставлю. Все будет хорошо.

Издалека доносится вой сирен. Я падаю в объятия Линн, и мы обе, как одно целое, валимся на землю. Обливаясь слезами, я обнимаю ее крепко, насколько позволяют силы, а в это время якорь моего отца опускается на дно моря.

Декабрь

Возвращаясь на Уолдорф-Райз, выбираю маршрут по Портобелло-роуд, и не потому, что это наиболее короткий путь к дому, а просто чтобы окунуться в людское море. А Портобелло сегодня целиком во власти Рождества. Люди теснятся у прилавков, уличный музыкант во все горло распевает песни Мэрайи Кери, торговцы подогревают в огромных емкостях глинтвейн. Кофейни забиты до отказа модными, листающими свои айфоны ребятами лет плюс-минус двадцати.

В какой-то момент я, сама не понимаю почему, останавливаюсь перед витриной одного из магазинов и смотрю на свое отражение. То есть мы с моим отражением смотрим друг на друга.

После Хэвипорта, города, где я за последние двадцать лет прожила наездами считаные дни, я вернулась в мой настоящий дом, здесь мне реально хорошо, потому что шанс, что кто-то меня узнает или, не дай бог, окликнет по имени, стремится к нулю.

Кладу чемодан на диван и сама бухаюсь рядом. Обвожу взглядом гостиную со всеми атрибутами моей прежней жизни.

Постер «Мрачный Жнец» Терри Пратчетта, в рамочке и подписанный автором[24].

Абстрактная картина, которую я по наитию купила в Нью-Йорке за какие-то смехотворные деньги.

Книжная полка с моими расставленными полукругом наградами, которые вынуждены смотреть друг на друга, как испытывающие неловкость подростки.

В руке держу пачку накопившихся за время моего отсутствия писем.

На первом сверху штамп – «просрочено», это точно очередное уведомление о моей просроченной ипотечной задолженности с последним требованием ее погасить. И впервые за несколько месяцев я знаю, как решить эту проблему.

Пройдя на кухню, делаю себе эспрессо; отпив глоточек, протягиваю руку к груде писем на столе, и сразу как будто кто-то в живот кольнул. Ощупываю через футболку повязку на своем «осколочном ранении».

Интересно, шрам останется или нет?

После того как прибывшие к маяку полицейские увезли меня оттуда, я пару дней провалялась в больнице Эксетера. Сама рана была, в общем-то, пустяковая, но за два с лишним часа в прямом контакте с потом и грязью она могла инфицироваться какой-нибудь заразой, и доктора хотели убедиться, что этого не случилось.

В Хэвипорте на поиски тела Кая послали шлюпки со спасателями и водолазов, но все безрезультатно. Я и не думала, что его найдут, разве что случится нечто маловероятное, как в кино, когда какой-нибудь любопытный спаниель находит на берегу оставшееся после прилива тело.

Конечно, для моего душевного спокойствия было бы лучше иметь материальные доказательства его смерти, но приходится довольствоваться заверениями полицейских в том, что после падения с такой высоты, да еще в бурные волны и на острые камни, никто не уцелеет. Так что сейчас его тело, может даже и разодранное на куски, уже покоится на морском дне и служит пищей всяким падальщикам.

Передернувшись от таких мыслей, делаю еще один глоток кофе и смотрю на сваленную на столе корреспонденцию. В основном это счета.

Еще две-три недели назад я бы эти счета, не глядя, отправила в ящик стола, но теперь, когда полученные от продажи Чарнел-хауса деньги поступили на мой банковский счет, я наконец могу приступить к погашению моих задолженностей по кредитам, ипотеке и прочем.

Беру первый попавшийся конверт и уже собираюсь его вскрыть, но тут мое внимание привлекает нечто необычное, а именно уголок затесавшейся в кучу счетов почтовой открытки.

Наморщив лоб, смотрю на изображенную на открытке прямостоящую таксидермированную лису в котелке и с моноклем. Перевернув, читаю послание из одного предложения:

Позвони мне, глупышка. Говард. Х

Усмехаюсь про себя. Говард решил таким способом ко мне подлизаться, чтобы я начала хоть как-то реагировать на его звонки. Впрочем, он по-своему прав, ведь он, пока я была в больнице, звонил мне несколько раз, а я даже эсэмэской не ответила.

Встаю, набираю его номер, медленно прохожу через комнату и, остановившись у окна, смотрю на улицу внизу.