Платон едет в Китай - Бартш Шади - Страница 25

Джон Адамс также осуждал глупость толпы. Именно по этой причине сенаторы изначально избирались не народом, а законодательными собраниями штатов, вплоть до принятия 17-й поправки к Конституции в 1913 году47. Но, справедливости ради, некоторые американские отцы-основатели страстно ненавидели «Государство». В письме Джону Адамсу от 1814 года Джефферсон раскритиковал эту книгу в следующих словах:

В общем, эта благородная ложь вторит ценностям классической китайской культуры. Конфуцианство не только иерархично, но и не поощряет участие населения в политике, поскольку для большинства это невозможно, а для многих – неприемлемо. Когда один ученик спросил Конфуция, как ему лучше внести вклад в управление государством, в ответ он услышал: «Прояви сыновнюю почтительность»49. Другими словами, играй свою роль. Конфуций также считал, что массам можно приказать что-то делать, но их нельзя научить, а Лао-цзы принадлежит знаменитое высказывание о том, что, «когда народ много знает, им трудно управлять». Сюнь-цзы любил подчеркивать, что социальная и политическая гармония требуют ранжирования – это нормативный факт, исходящий непосредственно от самого Шан-ди (Высшего божества)[17].

Базовая идея благородной лжи изначально присутствует в конфуцианской традиции51.

Еще одна причина поддержки китайцами некоторых идей «Государства» может быть связана с влиянием на них политического философа Лео Штрауса, о котором речь пойдет в пятой главе. Если кратко, то настойчивое подчеркивание Штраусом ценности греческой античности и его явно антидемократическая трактовка многих таких текстов в пользу традиционной этики добродетели сделало его работы приемлемыми для многих китайских интеллектуалов52. Как и Платон, Штраус поднимал вопрос о том, могут ли политики быть одновременно правдивыми и эффективными, подразумевая, что благородная ложь на самом деле играет некоторую роль в формировании политической сплоченности граждан. В книге «Город и человек» Штраус открыто утверждал, что миф, подобный тому, что лежит в основе Каллиполиса, необходим всем правительствам53. По словам Дэниела Домбровски, «Штраус не считает “благородную” ложь проблематичной, поскольку не находит обоснованным современное либеральное требование свободы»54.

Но это еще не конец истории. Если отвлечься от китайских интерпретаций благородной лжи, то можно задаться более циничным вопросом, не способствуют ли многие подобные статьи сомнениям вокруг, прежде всего, самого коммунистического государства. Если китайские мыслители подразумевают, что благородная ложь необходима для надлежащего управления государством, то не является ли такое открытое и терпимое мнение осуждением социализма с, так сказать, платоновской спецификой, а также всей машинерии КПК? Смысл благородной лжи в том, чтобы граждане «Государства» действительно поверили в нее, а не в том, чтобы они не поверили в нее, но затем осторожно сочли ее необходимой в своих сочинениях. Конечно, невозможно представить себе, чтобы идеалисты-коммунисты первых лет правления Мао считали собственную идеологию благородной ложью. Значит ли это, что одобрение такой лжи есть предположение о том, что идеология, пропагандируемая КПК, прозрачна и очевидна для граждан и, возможно, совсем не отвечает их интересам? Должны ли мы понимать это так, что в современном Китае действует благородная (или не очень благородная) ложь и что одобрение китайскими учеными благородной лжи как блага на самом деле является тайным способом показать, что император голый? Как мы оцениваем то, что Чэн Чжиминь, Линь Цифу, Дун Цуньшэн и другие видят ложь «насквозь» и тем самым показывают, что китайская благородная ложь (скажем, о том, что лучшее общество – это социалистическо-конфуцианское общество во главе с провидческой фигурой) потерпела неудачу? Или же они настолько важные персоны, что просто рекомендуют ее как опиум для народа? Эта спираль толкований приводит нас туда, где религия просто заменена другим «мифом», позволяющим держать народ в узде. Если это так, то Маркс точно переворачивается в могиле.

Неудивительно, что диссидентская позиция менее скользкая. Так, Ху Пин утверждает, что благородная ложь является именно тем, что насаждает китайское правительство55. В эссе 2017 года о Платоне и Аристотеле Ху соглашается с необходимостью разделения труда и одобряет классовую мобильность между тремя «кастами» идеального полиса. Однако затем он делает резкий поворот от этой, казалось бы, проиерархической линии. Как создать такой полис? Какие меры должны быть для этого приняты?

Разумеется, в платоновском городе нет «инструментов общественного мнения», таких как телевидение или интернет. Но в Китае они, конечно, существуют. Мы очень плавно перешли от государства, которое Платон называл справедливым, к его реальному воплощению в современном Китае, где оно очевидно несправедливо.

Отвержение Ху Пином идеи Каллиполиса – это одновременно отвержение политики Си Цзиньпина. Да, у разных людей разные способности, и в идеале они должны заниматься тем, что у них получается лучше всего. Но, по мнению Ху, метод поддержания такой ситуации и абсолютная власть царя-философа могут привести только к коррупции. Платон предлагает средства противодействия ей – преимущественно основанные на образовании; однако Ху, кажется, предполагает, что Китай ей противостоять не может. Людей нельзя принуждать к должностям, которые им якобы подходят, – они должны выбрать их сами. Даже монархи, руководствующиеся самыми благими намерениями, будут порой ошибаться. Возможно, в мыслях Ху витает призрак Мао, и поэтому Ху утверждает, что воцарение всемогущего монарха – это просто первый шаг на пути к коррупции, потере свободы слова и инверсии морали («справедливость – это несправедливость»). Но пока власть имущие контролируют определение справедливости, так и будет. В таких условиях «идеальная» страна не допускает перемены во имя совершенства, отменяет конкуренцию во имя гармонии, подавляет свободу во имя знания и отрицает индивидуальность во имя порядка57.