Измена. Подари мне мечту (СИ) - Тэя Татьяна - Страница 19

– Матвей Осипович, – руководитель внутренней службы безопасности приветствует меня. – Завтра к местным ребятам надо заехать, документы по следствию подписать. Квалифицируют, как поджог.

– Ну а сам что думаешь? В бензобак бросили или изнутри загорелось?

Если б сгорел один грузовик, можно было бы посчитать, что неприятная случайность, но спалили всю колонну.

– Внутрь подложили, в контейнеры. Завтра будут результаты экспертизы, нашли остатки зажигательной смеси.

Приподнимаю брови, слегка удивляясь прыти ребят.

– Уже завтра. Быстро вы.

– Да друг университетский тут в районе работает, – с какой-то даже смущённой улыбкой поясняет. – Связи есть, грех не воспользоваться.

– Это правильно, – киваю.

Взгляд скользит по чёрным остовам кузовов, оплавившемуся пластику и покорёженному металлу. Мы не несколько миллионов похоронили, мы запуск производства зафакапили.

– Кому-то очень не хочется, чтобы мы стали самостоятельными, – произношу вслух. – Ищите заинтересованных из наших поставщиков, кротов потрясите, может, чего знают.

Конечно, у некоторых так называемых партнёров, работают наши люди. Отец учил прикармливать заинтересованных лиц и у друзей, и у конкурентов. Я вполне оценил совет и не раз им пользовался.

Вскоре мы уезжаем со стоянки. Ловить тут больше нечего, основное увидел, остальное будет в завтрашнем докладе лежать на столе.

Добравшись до ближайшего отеля, занимаем у них скоромную переговорку, где набрасываем план действий и распределяем задачи. Ситуацию надо решать по горячим следам, пока они ещё видны и пепел не унесло ветром новым проблем.

Сижу во главе стола, слушаю доклад и понимаю, что голова уже не соображает. Надо поспать. Одно за другим – поездка в Сеул, ночной рейс, короткая передышка, череда совещаний, полуночный разговор с Рузой, теперь это. Я ведь нормально не спал.

– Всё. Расходимся.

Решительно хлопаю ладонью по стеклянной столешнице, затем встаю, думая, сколько времени нужно на сон. По-хорошему, хотя бы часов шесть, но их у нас нет.

– К девяти… нет, к десяти едем в участок, в полдень созвон, потом сбор, тут же. Страховую прижать, оборудование будем восстанавливать.

– Так это месяцев девять, – кидает один из замов. – Пока произведут, пока испытают.

– Три, – поправляю. – Максимум три.

– А если снова… – пытается что-то добавить, но я, усталый до невозможности, перебиваю.

– А если снова… купим завод с комплектующими и сами будем делать полный цикл.

Начальник службы безопасности хмуро молчит, зная, что не допустить нового провала – его обязанность. Следующая партия явно поедет в сопровождении охранного кортежа. Пусть хоть лично возглавляет. Его забота, не моя. Сейчас у него минус премия, в следующий раз будет минус должность.

В более чем скромном номере дорожного отеля готовлюсь упасть лицом в подушку, но прежде пишу Розе просьбу приехать и накормить нашу гостью.

Рузанна, конечно, захочет убежать. Это как пить дать. Так пусть хоть сытая убегает.

Сам не знаю, что на меня нашло, что я попёрся к этому чудиле со сказкой о потопе. С каким-то замиранием сердца ждал, пока тот откроет дверь, зная, что могу увидеть, что угодно. Что Руза уже ушла или что на ней минимум одежды. Но как бы то ни было, до главного у них дойти не успело, если и собиралось. А новость, что протечка в его сортире утопила дизайнерский ремонт, к импотенции, конечно, не привела, но желание совокупляться с красивой гостьей погасила.

Накрываю глаза ладонью, недовольный собой. На кой чёрт лежу тут и думаю о Рузанне, а? Мне спать надо, отдыхать, завтра, точнее, уже сегодня – долгий день, но в мысли то и дело возвращается она.

С ней ничего не может быть… Это тупик… Я одиночка, – повторяю, как мантру. – Пользоваться её нестабильным эмоциональным состоянием ради секса я тоже почему-то не могу.

А что-то более серьёзное – это просто не про меня.

И не про неё, видимо, тоже.

После недолгих уговоров, я всё-таки вырубаюсь.

У меня два дня на разбор полётов, а потом… потом будет провал. Я это точно знаю. Год из года я попадаю в чёрную дыру, приезжая на место, где растут высокие деревья и всегда тихо.

***

Можно жить и делать вид, что, стерев прошлое и создав нового себя, ты навсегда избавишься от воспоминаний. Только не получаешь никаких гарантий, что воспоминания не вернутся и не разрушат тебя. Пусть на один вечер, одни сутки, одну неделю. Каждый раз по-разному. Хотя очень хочется верить, что иммунитет от них уже выработался.

Каждый год в эту дату я становлюсь сам не свой. В эти дни меня лучше не беспокоить. Мне хочется заползти в глубокую тёмную нору, никого не видеть, ни с кем не общаться, отключить все телефоны и просто надираться в одиночестве, а чем конкретно – даже не важно. Задёрнуть шторы, сидеть в комнате три на четыре метра, в этакой комфортной камере или, вернее, палате и переживать свой личный ад.

Я в курсе, что это невыход. Я в курсе, что это плохо. В курсе, что алкоголь не решает проблем и не заглушает воспоминания, но я не знаю другого способа, как облегчить боль, как сделать ее чуть-чуть меньше.

Пока эта дата не настала, могу жить, как живу, но по щелчку пальцев срабатывает какой-то космический закон. В течение триста шестидесяти четырех дней до этой даты вокруг меня копится отрицательная энергия, а потом в миг стрелой поражает в самое сердце. Да так мощно и резко, что невозможно вздохнуть. Я медленно умираю, чтобы воскреснуть вновь для очередных триста шестидесяти четырёх дней.

На небольшом питерском кладбище тихо и спокойно. Если выйти за ворота и свернуть налево, через перекрёсток уткнёшься в оживлённый проспект, где на скорости летят машины и пешеходы бегут до метро, то и дело натыкаясь друг на друга. А здесь два-три редких гостя бродят среди могил. Кладбище старое, не очень большое, местами заросшее. Высокие деревья голыми ветками пронзают мрачное весеннее небо, с которого вечно что-то летит. Могу лишь догадываться, сколько отец отвалил бабла, чтобы их похоронили здесь.

Весна в Питере – время слякоти и лёгкой апатии после затяжной зимы. Посетителей пока не так много, летом тут, можно сказать, оживлённее. Есть заброшенные могилы, за которыми перестали ухаживать, но имена на табличках по-прежнему легко читаются, а с эмалированных овалов на посетителей взирают давно ушедшие лица.

Один высокий камень. Две надписи: Марина Валерьевна, годы жизни, сложившиеся в недолгие тридцать лет, и маленькая Анжелика со своими тремя с хвостиком годиками.

Падаю на скамейку, роняю лицо в руки, ладони дрожат, мне плохо. Я никогда не плачу, лет в двенадцать перестал, но в этом месте всегда захожусь сухими рыданиями, особенно в эту дату. Мне хочется орать в небо «за что?», но оттуда никогда не приходит ответа, а главный виновник трагедии лежит с комфортом на тёплой кровати и ждёт новое сердце взамен отслужившего.

Только сам он себя ни в чём виноватым не считает.

Поднимаю взгляд, тянусь к чёрной плите, смахиваю капли дождя, упавшие веточки и несколько жухлых листков, оттаявших вместе с сошедшим снегом.

Мне всегда казалось, я должен был умереть вместе с ними. Но в ту ночь по случайному стечению обстоятельств отсутствовал дома, у школьного друга остался. Так бы мы все трое лежали здесь и этой тупой боли бы не было. А может, я мог бы их спасти, если б проснулся и не дал никому задохнуться.

А так я некто вроде предателя, живу тут, ещё и всеми благами цивилизации пользуюсь – деньгами и связями, отец меня нашёл и вернул в «лоно» семьи, теперь состоящей только из меня и него. Лучше б не находил… Ладони сами собой сжимаются в кулаки.

В остальное время я могу делать вид, что не ненавижу его из-за того, как он обошёлся с матерью, но не сейчас, не в эту дату.

Наклоняюсь, беру упавший на землю букет ярко-алых роз и пристраиваю сверху на гранитном камне. Я помню маму улыбчивой и весёлой, помню подавленной и под кайфом, разной помню, и существую с этими воспоминаниями, которые никак не могу стереть, они намертво въелись в мозг и никакое время не способно их убрать.