Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ) - "Afael" - Страница 27

Я ничего не забыл.

Судья остановился перед Кириллом и одарил его масляной и покровительственной улыбкой. От него пахло вином и потом.

— Воронцов! — Он хлопнул Кирилла по плечу, заставив того пошатнуться. — Славный ужин, славный! Давно так не едал. Этот петух — объедение, честное слово.

— Благодарю, ваша честь, — Кирилл склонил голову. — Рады, что угодили.

— Угодили, угодили… — Судья понизил голос, придвинулся ближе. Я стоял в двух шагах и слышал каждое слово. — Слушай, Кирилл. Я тут подумал. Мы же с тобой давние знакомцы, верно? Сколько лет друг друга знаем?

— Пятнадцать, ваша честь. Почти шестнадцать.

— Вот! — Судья поднял палец. — Шестнадцать лет! Это не шутка. И я, знаешь, не зверь какой. Понимаю, что времена нынче трудные…

Он сделал паузу, ожидая реакции. Кирилл стоял, не дыша.

— В общем, — Судья перешёл почти на шёпот, — если тебе нужно… я мог бы придержать исполнение по векселю. Ну, знаешь. Дать отсрочку. Недельку, может, две.

Я заметил, как дрогнули плечи Кирилла, а в глазах вспыхнула надежда. Неделя. Две недели. Это время. Шанс. Это…

— Ваша честь, — голос Кирилла дрогнул, — это было бы…

— Не нужно.

Я произнес это негромко и спокойно, как будто отказывался от второй порции супа.

Судья медленно повернул голову. Его маленькие глазки впились в меня, пытаясь понять — ослышался ли он.

— Что?

— Благодарю за предложение, ваша честь. — Я выдержал его взгляд, не моргая. — Но отсрочка не понадобится. Мы выплатим всё. В срок.

Кирилл рядом со мной побелел. Я чувствовал, как он дёрнулся — хотел что-то сказать, возразить, схватить меня за рукав, но промолчал. Умница.

Судья смотрел на меня тяжелым взглядом. Улыбка сползла с его лица, обнажив что-то неприятное под маской добродушия.

— Вот как, — произнёс он наконец. — Ну что ж. Дело твоё, Кирилл.

Он сказал «твоё», глядя на меня.

— Срок — через восемь дней, — добавил он, и в его голосе лязгнул металл. — Ни днём позже. Надеюсь, твой… партнёр… понимает, что такое закон.

— Понимаю, ваша честь, — ответил я ровно. — Лучше многих.

Что-то мелькнуло в его глазах — неуверенность? Подозрение? Он привык, что перед ним гнутся, заискивают, просят. А тут — мальчишка-повар смотрит прямо, говорит спокойно и отказывается от милости, которую не просил.

Ты ещё не понял, — подумал я, глядя в его сытое лицо. — Ты думаешь, что это ты мне отказал. А это я — тебе. И когда-нибудь ты вспомнишь этот вечер.

Судья фыркнул, развернулся и двинулся к выходу. Его жена семенила следом, так и не произнеся за весь вечер ни слова.

Кирилл дождался, пока за ними закроется дверь, и схватил меня за локоть.

— Саша, — прошипел он, — ты с ума сошёл⁈ Он же предлагал отсрочку! Неделю! Это же…

— Это цепь, — перебил я тихо. — Возьмёшь отсрочку — станешь должен ему лично. И должен будешь не деньги, а услугу. Он собирает услуги, как другие собирают долговые расписки.

Кирилл открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Но…

— Мы справимся сами, — сказал я. — Без его милостей.

И отвернулся к следующему гостю, давая понять, что разговор окончен.

Гостей осталось совсем мало, когда от стола у окна поднялась Зотова.

Она двигалась неторопливо, с достоинством женщины, которой некуда спешить и незачем суетиться.

Рядом с ней семенила Маша.

Девочка держала Зотову за руку. Главную сплетницу города, перед которой заискивали купцы и которой побаивались даже в Посадниковом доме. Держала крепко, по-хозяйски, как будто имела на это полное право.

Зотова не отнимала руки.

Они остановились у выхода. Варя шла следом, за ней тянулись остальные дети — усталые, сонные, но довольные. Сенька зевал так широко, что, казалось, сейчас вывихнет челюсть.

— Приходите ещё! — Маша задрала голову, глядя на Зотову снизу вверх. В её голосе звенела искренность, которую не подделаешь. — Обязательно приходите! Я вам куклу покажу, у меня есть кукла, Варя сшила, она красивая, у неё платье синее и волосы из ниток, настоящие почти!

Зотова посмотрела на девочку. Строгое лицо, поджатые губы, прозрачные светлые глаза, но что-то в них дрогнуло, когда Маша улыбнулась ей открытой детской улыбкой.

— Обязательно, дитя, — сказала Зотова, и голос её прозвучал очень мягко. — Обязательно приду.

Она наклонилась — медленно, словно это давалось ей с трудом — и коснулась губами Машиного лба. Быстро, почти незаметно. Выпрямилась, одёрнула платье.

Маша просияла так, будто её поцеловала сама императрица.

— Варя, Варя! — Она метнулась к ней, дёргая её за рукав. — Она придёт! Тётя Аглая Павловна придёт куклу смотреть!

— Тише, Гришу разбудишь, — шикнула Варя, но в её глазах плясали искорки. Она склонила голову перед Зотовой: — Благодарим за честь, сударыня. Доброй ночи вам.

Зотова кивнула ей — коротко, но без обычной холодности — и двинулась к двери.

Я стоял у самого выхода. Она должна была пройти мимо меня.

Шаг. Другой. Шорох платья по каменному полу.

Она остановилась. Не повернулась, не посмотрела на меня — просто замерла на мгновение, глядя прямо перед собой.

— Вы очень рисковый молодой человек, — произнесла она тихо, одними губами. Так, чтобы слышал только я. — Слободка. Чёрные метки. Отказ Судье. Вы либо безумец, либо игрок, который видит доску лучше других.

Я молчал. Ждал.

— Но вы не глупец, — продолжила она после паузы. — Глупцы не умеют так готовить, так говорить. И так смотреть.

Она чуть повернула голову — ровно настолько, чтобы я увидел профиль, острый подбородок, тонкие губы.

— Ужином я довольна… Но представлением — довольна ещё больше.

И пошла к выходу, не дожидаясь ответа.

Волк распахнул перед ней дверь. Зотова вышла в ночь, где её ждала скромная карета без гербов и позолоты. Села, не оглядываясь. Дверца захлопнулась, кучер щёлкнул вожжами.

Я смотрел вслед удаляющемуся экипажу и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди.

Зотова — женщина, чьё слово может вознести или уничтожить. Завтра она начнёт говорить. Послезавтра — заговорит весь город. И она сказала: «Довольна».

Сейчас она не похвалила меня, а благословила.

Последняя карета скрылась за поворотом, и улица опустела.

Факелы у входа догорали, бросая рваные тени на мостовую. Где-то вдалеке брехала собака. Холодный ночной воздух пах дымом, снегом и чем-то неуловимо свежим — то ли свободой, то ли облегчением.

Я стоял на крыльце, глядя в темноту.

За спиной скрипнула дверь — и тишину разорвало.

— Мы сделали это! — Настя вылетела на крыльцо первой, подпрыгивая на месте. — Сделали! Сделали!

За ней высыпали остальные — Гришка, Агафья, Матвей, Тимка. Следом — Дарья с официантами, Петька с Лёшкой и Федькой. Варя с детьми. Угрюмый с Волком и Быком. Кирилл.

— Вы видели⁈ — Петька схватил Леньку за плечи и затряс. — Видели рожу того купца с кошельком⁈ Красный как рак!

— А Елизаров! — Гришка размахивал руками, изображая. — «Мне давай! Хочу видеть твой трактир!» — и бух стулом!

— Тише вы, — шикнула Варя, но сама улыбалась. Гриша, прикорнувший на стуле, даже не шевельнулся — спал мертвецким сном. — Соседей перебудите.

— Да плевать на соседей! — Матвей, обычно сдержанный, хлопнул Тимку по спине. — Мы это сделали, понимаешь⁈ Посадник ел мой соус! Посадник!

Угрюмый стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. Не улыбался — но и обычной угрюмости в лице не было. Волк рядом с ним негромко хмыкал, глядя на веселящуюся молодёжь.

— Неплохо, повар, — сказал Угрюмый, поймав мой взгляд. — Неплохо. Елизаров мне понравился.

— Он тебе литр вина обещал прислать, — напомнил Волк.

— Два. Я торговался, пока ты в сортир ходил.

Дарья обнимала своих официантов, вцепившись в них так, будто боялась, что они исчезнут. По её щекам текли слёзы, но она смеялась.

— Справились, — всхлипывала она. — Господи, справились же…

Маша дёргала Сеньку за рукав: