Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ) - "Afael" - Страница 51

Мокрицын молчал. Он больше не кричал и не угрожал, а стоял посреди кабинета, и с каждым моим словом плечи его опускались всё ниже.

— Откуда ты… — прохрипел он.

— Я повар, Игнат Савельевич. Хороший повар знает, что еда делает с телом и я вижу, что ваше тело кричит о помощи. Громко кричит. Вы его просто не слышите.

Я отлепился от стола, подошёл ближе. Мокрицын отшатнулся, словно я собирался его ударить.

— Вы не живёте, — сказал я тихо, глядя ему в глаза. — Вы медленно убиваете себя. Каждым куском хлеба, куском мяса. Каждым пирогом, который засовываете в рот, потому что вам скучно, или грустно, или просто нечем заняться. Это яд, Игнат Савельевич. Медленный, сладкий, вкусный яд. И вы травитесь им каждый день.

Повисла тишина.

Мокрицын стоял, опустив голову. Толстые плечи вздрагивали. Я думал, что он снова взорвётся, начнёт орать, угрожать, топать ногами. Вместо этого он сделал то, чего я не ожидал.

Он заплакал.

Беззвучно, только слёзы катились по щекам, смешиваясь с потом. Городской судья, гроза торговцев и должников, плакал как ребёнок, которому сказали правду о Деде Морозе.

Я молчал, давая его отчаянию настояться. Вот только смотрел на него не с жалостью, а с научным интересом.

— Жаль, — произнёс я наконец, словно разговаривая сам с собой. — Искренне жаль. Ведь при вашем статусе и возможностях всё могло быть иначе.

Мокрицын шмыгнул носом, поднял красные глаза:

— Иначе? О чём ты…

— О жизни, Игнат Савельевич. О жизни, где еда приносит радость, а не одышку. Где можно съесть стейк, политый густым соусом, и при этом чувствовать легкость. Где штаны нужно ушивать, не потому что живот растёт, а потому что он тает.

Я замолчал, наблюдая за реакцией, ведь мои слова падали в благодатную почву.

— Вы ведь даже не представляете, каково это — просыпаться бодрым, — продолжил я тише. — Чувствовать вкус, настоящий вкус, а не просто набивать утробу. Жена, может быть, вернулась бы в вашу спальню…

В глазах судьи загорелся голодный огонёк надежды пополам с недоверием.

— Ты мне сказки рассказываешь, — прохрипел он. — Лекари говорили… Голодать надо. Капусту жевать.

— Лекари лечат болезни, а я знаю продукты, а еще знаю как обмануть организм и заставить его сжигать жир, наслаждаясь каждым куском. Это целая наука. Сложная, редкая…

Я сделал вид, что собираюсь уйти, чуть отвернувшись к столу.

— Но зачем вам это? Вы свой выбор сделали. Булочки, одышка, ранняя могила. Дело хозяйское.

Сзади послышался шум отодвигаемого стула и тяжелое шарканье. Мокрицын схватил меня за локоть. Пальцы у него дрожали.

— Постой!

Я медленно обернулся.

— Александр… Саша… — он облизнул пересохшие губы. — Ты это… Ты правда можешь? Или смеёшься?

— Я поваром работаю, Игнат Савельевич. Мне некогда смеяться. Я говорю о том, что умею.

— Сделай, — выдохнул он с надеждой. — Сделай так. Что хочешь проси. Деньги, связи… Только помоги.

Я едва заметно улыбнулся. Клиент созрел. Выдержал долгую паузу, словно раздумываю о его предолжении. Пусть понадеется.

— Мог бы, — сказал я наконец. — Если бы у меня было время.

Мокрицын моргнул.

— Время? При чём тут…

— Две тысячи серебра, Игнат Савельевич. — Я отвернулся к окну, словно разговор уже наскучил. — Долг, который висит на мне благодаря вашим пеням. Через пять дней я должен отдать эти деньги, иначе потеряю всё.

— Но…

— Я работаю по двадцать часов в сутки. Встаю до рассвета, ложусь за полночь. Каждая минута на счету. — Я пожал плечами, не оборачиваясь. — Так что простите. Не до вас. Мне бы самому выжить.

Повисла тишина. Я слышал его тяжёлое дыхание, скрип половицы под переминающимися ногами. Пусть думает и сам дойдёт.

— Долг, — произнёс судья медленно. — Две тысячи. Это ведь вексель Кирилла? Тот самый, с пенями…

Я не ответил.

— Который я подписал, — голос Мокрицына стал глуше. — Тело долга — восемьсот. Остальное — мои пени.

Снова тишина. Можно было услышать как шестеренки скрипели в его голове.

— Если я отменю пени… — начал он с надеждой.

Я обернулся. Посмотрел на него холодным взглядом. Таким, от которого люди начинают ёжиться.

— А с чего бы вам их отменять?

Мокрицын осёкся.

— Ну… чтобы у тебя появилось время…

— Время для вас?

— Да! То есть… — он запутался, покраснел.

— Игнат Савельевич. — Я сделал шаг к нему. — Вы вообще помните, что подписывали? Кроме Кирилловых пеней?

Судья молчал, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

— Телега, — сказал я тихо. — Телега с жаровней и продуктами. Накануне ярмарки. Помните?

Он побледнел.

— Я… какая телега…

— Та самая, которую ваши приставы конфисковали по вашей бумаге. Мука, масло, мясо — всё, что я закупил на последние деньги. Жаровня, которую мы строили. Телега, на которой собирались ехать на ярмарку и доказать всему городу, что мы не травим людей тухлятиной.

Я сделал ещё шаг. Мокрицын отступил, упёрся спиной в стену.

— Знаете, кто со мной работает? — продолжал я. — Дети. Сироты из Слободки. Я их подобрал, дал крышу над головой, научил делу. Они продавали пирожки, зарабатывали на еду. Впервые в жизни не побирались, не воровали — работали. И тут приходят ваши молодчики с бумажкой за вашей подписью.

Голос мой оставался ровным и спокойным. Это пугало больше, чем крик.

— Забрали всё. Телегу, жаровню, продукты. Всё, что у нас было. Оставили детей без еды, работы и надежды. Зимой, Игнат Савельевич.

Мокрицын открыл рот, но я не дал ему вставить слово.

— А знаете, что было потом? Я думал, как объяснить им, почему взрослые дяди в красивых кафтанах забрали у них последнее. То, на что они честно заработали. Я, конечно, выкрутился, но вопреки, а не благодаря. Понятно теперь?

— Я не знал… — прохрипел судья. — Белозёров сказал…

— Белозёров сказал — подпиши и вы подписали. Не спросив, не проверив, не подумав. — Я усмехнулся. — А потом, когда этого оказалось мало, подписали ещё одну бумагу. Пени на долг Кирилла. Восемьсот серебра превратились в две тысячи. Человек, который много лет держал трактир, чуть не сел в долговую яму. За что? За то, что не смог вовремя заплатить по векселю, который вы же и раздули втрое.

Мокрицын сполз по стене. Сел прямо на пол, не заботясь о дорогом кафтане. Лицо его стало серым, как застиранная тряпка.

— Я не думал… — повторял он как заведённый. — Не думал…

— Вот именно. Не думал. Ты судья, который должен знать все о законе и о городе, но ты жрал, брал деньги и не думал.

Я отошёл к окну. Сложил руки на груди. За стеклом шла обычная жизнь — люди, телеги, собаки. Мир, которому плевать на голодных детей и продажных судей.

— Так что нет, — сказал я спокойно. — Не нужно мне ваших услуг. Долг я закрою сам. Впритык, но закрою, а вы живите как жили. Еда, одышка и могила.

Воцарилось тяжелое молчание. Потом — шорох ткани, сопение. Мокрицын поднимался с пола. Когда он заговорил, голос его был хриплым и надтреснутым.

— Александр.

Я не обернулся.

— Я виноват.

Молчание.

— Виноват перед тобой. Перед детьми и Кириллом. Не думал, что подписываю. Не хотел знать. Белозеров приносил бумажки — я подписывал и даже не думал о том, что творю. — Он всхлипнул. — Скотина я. Жирная продажная скотина.

Я молчал.

— Пени отменю, — голос судьи окреп. — Все до единой. Проценты спишу. Останется восемьсот — тело долга. Отдашь когда сможешь.

Я не двинулся.

— И ещё… — он сглотнул. — Шестьсот серебра. Сверху. Прямо сейчас. За… за лечение и за детей. За всё, что я натворил.

Я медленно обернулся.

Мокрицын стоял посреди кабинета. Кафтан измят, лицо в пятнах, глаза красные. Жалкое зрелище. Но в его глазах я увидел настоящий, непритворный стыд человека, который впервые увидел себя со стороны.

— Пожалуйста, — прошептал он.

Я смотрел на него и думал. Шестьсот серебра — это материалы для «Веверина». Мебель, посуда, ткани, а списанные пени — это свобода. Но главное я преподал урок, который этот человек запомнит до конца своих дней.