После дождя (ЛП) - Карлино Рене - Страница 16

В тот день я несколько часов держал Аву на руках у ручья, пока она дремала. Мои руки устали и покалывали от онемения, но я продолжал держать ее. Было невероятно, насколько глубоким и расслабленным было ее дыхание. Рассматривая ее тело, я заметил, что ее ступни крошечные, а пальчики ног выкрашены в розовый цвет, что показалось мне очаровательным, но странным, учитывая образ жизни, который вела Ава. Они выглядели свежевыкрашенными, и я подумал, не сделала ли она это специально для меня.

Она не издала ни звука, пока спала. Я пощупал ее пульс, а затем наклонился, чтобы послушать, как ровно билось ее сердце. Эта женщина, должно быть, никогда еще не спала так спокойно. Когда она лежала рядом с журчащим ручьем, у меня было ощущение, что она временно умерла. Ее тело казалось таким же безжизненным, как и те тела, которые я вскрывал на своем столе. Никаких признаков жизни, пока не заглянешь внутрь и не увидишь, как пульсировало сердце. Самое странное, что когда вы впервые видите бьющееся сердце, то ожидаете услышать ритм, который так часто ассоциировался с ним, но его почти не слышно. Вместо этого простое движение, как будто оно существовало независимо от всего. На самом деле сердце бьется всего пару раз, когда находится вне тела, и, хотя я знал научную причину, в тот момент, когда я держал Аву у ручья, то подумал, что, возможно, наши сердца действительно могли быть разбиты из-за неразделенной любви или трагедии.

Когда она, наконец, пошевелилась и открыла глаза, то сначала посмотрела на небо и тогда подметила, что солнце опустилось гораздо ниже, чем было, когда она засыпала в моих объятиях.

— Что случилось? — спросила она с озадаченным выражением лица.

Я рассмеялся.

— Ты упала, а потом немного вздремнула.

— Как долго?

— Несколько часов точно. — Я помог ей встать на дрожащие ноги.

— И ты все это время держал меня на руках?

— Это были самые приятные часы за последнее время. — Надевая туфли, она снова казалась тихой и замкнутой. — Я не хотел переходить границы дозволенного. Прости, — сказал я.

— Я не должна была, знаешь... то есть мы не должны были.

Я присел рядом с ней на камень.

— Ты до сих пор горюешь? — это был глупый вопрос.

— Да, я все еще это переживаю и всегда буду. Не думаю, что это когда-нибудь пройдет.

— Чтобы исцелиться, нужно время.

— Не знаю, возможно, это исцеление причиняет боль. Я просто скучаю по нему и никогда не перестану.

— Понимаю.

— А ты? — спросила она. Она не ехидничала, ее глаза были широко раскрыты от любопытства.

— Я пытаюсь.

Она понимающе кивнула, прежде чем оглянуться на ручей.

— Давай почистим рыбу здесь, внизу. А Би вечером приготовит ее на гриле.

Она резко сменила тему, и это было приятно. Мне показалось интересным, что в последний раз я ел мясо, когда заказывал форель в пятизвездочном ресторане в Голливуде. Я наблюдал, как Ава разрезала брюшко маленькой рыбки от шеи до хвоста, а затем приступила к удалению внутренностей. Я подумал о том, как она, двадцатилетняя, потратила пять лет на то, чтобы оплакивать мужчину, который был слишком труслив, чтобы жить ради такой сильной, красивой и способной женщины.

Она протянула мне рыбу со вскрытым брюхом.

— Видишь? Мило и чисто. — Я сморщил нос. — Ты не можешь быть брезгливым, ты ведь хирург.

Я рассмеялся.

— Справедливо. Я просто... ну... ты отлично справляешься. Думаю, я позволю тебе чистить и мою долю.

— Редман был бы в восторге, если бы увидел выражение твоего лица.

— Пожалуйста, не говори Редману, что я позволил тебе это сделать. Он подвесит меня за яйца

Она рассмеялась.

— Он может натворить чего похуже. Тебе лучше привыкнуть к таким вещам, Нейт. В конце концов, ты на скотоводческом ранчо.

Ах, какая ирония судьбы.

После чистки рыбы мы отправились обратно на ранчо. Я наконец-то набрался смелости выпить текилы, чтобы потихоньку вернуться домой. Было приятно вдохнуть свежий воздух. В Монтане, несомненно, должно быть больше чистого кислорода. Когда я рос в Лос-Анджелесе, мне казалось, что дышать кондиционированным воздухом полезнее, чем выходить на улицу, полную смогом. Люди не осмеливались садиться за руль с опущенными окнами или танцевать под кислотным дождем на улицах Лос-Анджелеса.

В конюшне я без вопросов помог Аве почистить лошадей. Би вышла из дома и начала убираться в сарае. Ава подошла к ней и протянула пакет с рыбой.

— Вот. Форель.

— Спасибо, милая. Я понятия не имела, что буду готовить сегодня вечером.

Ава кивнула.

Когда Би ушла, я спросил Аву:

— Тебе нравится Би? — спокойным, нейтральным тоном, чтобы это выглядело как обычное любопытство.

Она тут же подняла голову.

— Да, конечно, я люблю ее.

— О. Прости, я просто... э-э, похоже, ты не особо любишь с ней болтать.

— Мне трудно вообще с кем-либо разговаривать.

— А со мной?

Она выбросила щетку в мусорное ведро, прошла мимо меня и ответила:

— Тоже, но не настолько.

Когда она выходила из сарая, я окликнул ее:

— Придешь на ужин?

— Нет.

***

Прошло больше недели, в течение которой я видел Аву только мимолетно. Почти каждый день я видел, как ее грузовик и прицеп для перевозки лошадей проезжали по длинной подъездной дорожке, но за ужином она отсутствовала или сидела одна со своей уродливой собакой на заднем крыльце.

Однажды утром, когда мы с Калебом занимались очаровательным делом — разгребали мусор, Ава проехала мимо нас на своем грузовичке. Я стоял и ждал, что она обернется, и я смогу помахать ей, но она этого не сделала. Она просто помчалась вниз по склону, оставляя за собой большое облако пыли.

— Куда она уезжает? — спросил я.

— Она учит детей.

— Чему?

— Астрономии, — невозмутимо ответил он.

— Серьезно?

— Нет, придурок, она учит их ездить на лошадях.

Я рассмеялся.

— Ладно, понял. Это был глупый вопрос.

Он фыркнул и покачал головой, отведя взгляд.

— Что? — протянул я раздраженно. Его самодовольство действовало на нервы.

— Ничего, просто ты так заинтересовался этой стервой. Я понятия не имею, почему.

Я выпрямился и оперся локтем о лопату.

— С чего ты решил, что она стерва?

— Она просто такая. Ей на всех плевать. — Он продолжал разгребать землю, пока говорил. Было очевидно, что Калеб испытывал к ней некоторую неприязнь; он был больше, чем просто раздражен ее безразличием.

— Ты ведь знаешь ее историю, верно? — спросил я.

— Да, ее муж прострелил себе башку. Наверное, он больше не мог с ней жить. — Он встал, приложил палец к подбородку и изобразил дуло пистолета, имитируя звук выстрела.

— Ты мудак, чувак.

— Что? Почему бы тебе не сказать это мне в лицо?

— Я только что это сделал. — С какой стати я стал бы враждовать с трехсотфунтовым мужчиной, который возвышался над моим шестифутовым телом, я никогда не узнаю. Во мне проснулось какое-то глубоко укоренившееся рыцарское чувство.

— Тебе лучше не лезть не в свое дело.

Совершенно спокойным и будничным голосом я спросил:

— Как долго ты работаешь здесь, разгребая дерьмо, друг мой?

— Достаточно долго, чтобы понять, что ты лаешь не на то дерево. Она даже не смотрит мне в глаза, так что твои шансы невелики.

— Так вот в чем дело? Ты что, подкатываешь к ней? Может, ты не в ее вкусе.

Он без усилий швырнул лопату через загон в кучу инструментов.

— А ты значит да, педик?

— Неандерталец, — выпалил я в ответ.

— Слабак, — сказал он, уходя.

— Возможно еще через три тысячи лет, когда ты эволюционируешь, мы сможем поговорить об этом снова. У тебя хотя бы большие пальцы на руках ровные? — последнюю фразу я выкрикнул, когда он исчез из виду.

Вечером, когда Ава выгружала лошадей из своего трейлера, я подкрался к ней.

— Бу-у-у.

Она не испугалась.

— Ого, с тобой неинтересно.

— Мне это уже говорили, — сказала она.